Поиск ориентации (в пространстве)

      Кто такие Шинигами? Предвестники смерти, идущие в ногу или чуть позади за неприятностями? Простые работяги, помогающие душам переправиться за Грань? Или же они есть воплощение конца, зла и людских страданий?       — Жаль, ты нашу Тосока-саму не видел. Какая была женщина! Я думал, она нас всех переживёт, — Энка скорбно отпил из рюмки, поморщился и отодвинул посудину подальше от красного носа, с неприязнью глядя на дырку в старой пожелтевшей скатерти.       — А-ли же ежели почует дыхание Шинигами, обязательно прихватит с собой побольше народу… — протянул Годзо не менее скорбно, впрочем, выпивая своё до дна.       — Опять ты зубоскалишь, старина… Хорошая она была женщина. С характером, да. И за словом в карман не лезла. С соседкой той поступила не очень…       — И зятем своим. И тремя бывшими мужьями, и… — Годзо был не прочь перечислять дальше, но Энка перебил его, провыв раненым псом:       — Но человек она всё равно была хооороооший!       Годзо болезненно скривился, дёрнул головой, вытряхивая из ушей этот вой, ловко покрутил в красных опухших пальцах рюмку, флегматично позволяя каждому остаться при своём мнении.       Тосока-сама жила на третьем этаже — она была загадочным Третьеэтажником. Её господа-соседи упоминали в своих речах не раз, но исключительно шёпотом, желая рассказать подробнее, но не делая этого. Подогревали интерес что ли? Перестарались.       Бабушку нашли мёртвой пара ребят, заглянувших к ней, как они сами сказали, на чашечку сакэ. По бегающим глазам и паре чемоданчиков, запертых нехилыми такими связками печатей и прикованных к их крепким жилистым запястьям, становилось как-то подозрительно на шинобьем сердце. Старая явно промышляла чем-то тёмно-серым в пятистах метрах от администрации Конохи, но волновала меня во всей это ситуации отнюдь не такая пошлая насмешка над шинобьей честью, а то, что за четыре дня моего пребывания в аварийной двухсекционной трёхэтажке, где жило всего человек десять, это были уже третьи поминки.       Даже не слишком суеверный и мнительный человек заметил бы некую тенденцию. Если откатить немного назад и оценить жизненный путь некого Н, можно даже примерно вычислить момент, когда этот Н сменил ориентацию с сиротиночки обыкновенной на целого Шинигами.       Началось всё невинно — с кровавого восстания в стране Чая. Можно сюда же ещё приплести историю с экспроприацией ножичков Тумана, но там миссия изначально была смертоубийственная, так что этот грех господин Н с грязной совестью со своей души стирает, как птичью каку с плеча — неприятно, но мы и без того по колено в кровавом поносе.       После был период затишья. Никто не умер, все живы. Несчастливо, но и не очень долго.       Кровь восстания питала чакры вплоть до событий зимы. Утащив душу Мадары, шинигами Н ввиду сложных жизненных обстоятельств был вынужден стать виновником исчезновения замка Хозуки со всеми его обитателями.       Кто-то заметит, что этот Н много о себе думает, раз видит тень своей причастности к таким естественным для человечества кровопролитиям, как политический переворот и избавления от всемирного зла в лице Ковчега Блаженства.       И Наруто бы согласился, вот только ему, то есть мне, тревожно, что рядом буквально постоянно умирают люди в больших и не очень количествах.       Не я такой, жизнь такая. Совпадениями мир полнится. Такова доля Чунинов — постоянно лицезреть смерть.       Но вот а вдруг нет? Вдруг не показалось, и быть Шинигами значит не только танто в пузе таскать?       — Так а что там за история с соседкой была? — поинтересовался я, делая глоток прямо из бутылки, которую хранил под боком. Мы вдвоём отлично помещались на одном стуле.       Энка открыл было рот одновременно с Годзо, потом оба замолчали, глядя друг на друга, решая между собой, кто будет рассказчиком. Энка махнул рукой и отвернулся, утыкаясь ртом в плечо и сдавленно рыгая.       Годзо не торопился: он умел создать экспозицию для хорошей истории, что было не очень приятно признавать, ведь Энка был куда добрее и чище, но слушать его порой становилось муторно.       Косые вечерние лучи пробрались в неприглядную кухню через покрытое зеленоватым налётом окно, выходящее на север, засвечивая пятна на дырявой скатерти, оставляя лишь контрастный узор некогда хорошего кружева. Годзо закурил, и серый дым, пойманный солнцем, стал оранжевым. В нём клубились образы, подобные мыслям о прекрасном, о том, что чуждо этому месту, этим людям и разговорам, которые они — мы — ведём.       — Тосока-сама пришла из неоткуда, а потому о её происхождении ходило множество слухов. То ли сбежавшая с конюхом дворянка, то ли дочь богатого, но бесчестного торговца, то ли путешественница во времени: как-то слышал, что её родил морячок от своего грозного капитана, потому что иначе сложно сказать, откуда у женщины настолько большие и твёрдые яйца. Она вообще ничего и никого не боялась: ни бога, ни чёрта, никогда не изменяла своей грубой доверительной манере и точно знала, кому верить стоит, а кому — нет.       — Хм, — усмехнулся Энка, протягивая к сигарете Годзо руку. Тот, усмехнувшись в ответ, одолжил сигаретку на одну затяжку, склонился ко мне, сложив руки на столе, и громким шёпотом пояснил эти переглядывания:       — Я ей сразу не понравился, а вот этого наивного дуралея она обожала и всё пыталась ему как-то подсобить, чтобы из этой ямы вытащить, но злобный сукин сын Годзо вцепился ему в лодыжки и не отпускал, — мужчина широко улыбнулся и снова откинулся на спинку стула, забирая у Энки свою сигарету.       — Вы как братья из одной сказки, — усмехнулся я, делая глоток из своей бутылки.       — Какой сказки? — спросил Энка.       — Да так, — отмахнулся я.       — Ну уж нет, сказал «а», говори «б», — вдруг поддержал собутыльника Годзо.       Я даже растерялся. Оба соседа, ещё минуту назад сражавшиеся за право рассказывать о почившей бабульке, сейчас требовательно смотрели на меня и ждали пояснений. Пожалев, что вообще открыл рот, я нехотя буркнул:       — Да я это в кабуки видел. Давно. И не понял особо. Так что сам не понял, что сказал.       — Не увиливай, друг, — сказал Энка, понимающе улыбаясь.       Годзо кивнул, улыбаясь коварно.       И всё же какое-то волнение я в них заметил, ещё не совсем понимая, какого оно рода, но понял, что будет грубо не рассказать совсем, чем ляпнуть глупость. А потому, частично сочиняя и додумывая, превратил мимолётную мысль в ответ:       — Была легенда о двух воинах-братьях — Ли Сы и Ли Джене. По миру ходили слухи, что сильнее был Ли Джень и все подвиги, за которые их прославляли, на самом деле совершались именно им. Некоторые даже считали, что более хрупкий с виду Ли Сы вовсе был девушкой. Мир прославлял Дженя. Хотя между собой братья знали, что сильнейшим и благороднейшим из них является Сы. Но тому не было дела до славы и почестей, в отличие от Дженя. А потому они никак не пытались слухи опровергнуть.       Ли Сы верил в Добро. Он считал, что мир справедлив и каждому должно жить свою жизнь, поступая благочестиво и бескорыстно.       Ли Джень ни во что не верил, зная, что не существует в мире ни добра, ни справедливости. Только эгоистичное желание людей казаться лучше, чем они есть. И мир постоянно доказывал ему своё безразличие к умозрительным человеческим понятиям. Брата он любил, как никого, а потому старался всеми силами разрушить его губительные иллюзии.       Однажды разразился конфликт. Настало время выбирать сторону. Братья в тот момент были разделены, а потому им пришлось выбирать отдельно друг от друга.       Ли Джень выбирал умом. Он знал, что оппозиция власти хотя бы пытается делать вид, что она за народ. А это пришлось бы по вкусу его брату. Потому он занял их сторону.       Ли Сы выбирал сердцем. Он верил, что править миром могли только те, кого избрало само мироздание. А потому он встал на сторону жестокого императора.       Спустя время братья встретились. Столкнулись на поле боя, и Ли Сы, без сожалений, убил своего брата, который обронил меч, едва поняв, какую ошибку совершил. Восстание оказалось подавлено, страшная тирания продолжила своё правление. Ли Сы служил ей, совершая страшные вещи, постепенно чувствуя, как на сердце скапливается невыносимый груз.       Убив по приказу богоизбранного повелителя младенца, что был наследником очередного недоброжелателя власти. Обагрённый невинной кровью, Ли Сы вспомнил слова брата о том, что этот мир однажды сожрёт его до глупости добрую душу. И, наконец, осознал.       Ли Сы чувствовал себя самым страшным существом в мире. Но не чувствовал гнева мироздания, а потому сам пронзил своё сердце, надеясь привнести в этот равнодушный мир хоть толику справедливости, — я тяжело выдохнул и сделал глоток из бутылки под боком.       Мне казалось, что я это сам придумал, потому что кабуки вообще был не о том, а об одной принцессе. Братья Ли были в ней лишь второстепенными персонажами. Оттого оказалось ещё более неловко, что я понавесил соседям на уши такой лапши, ещё и озадачил тем, что они похожи на героев этой трагедии.       — Красиво, Энка, да? — спросил Годзо, усмехаясь.       Энка же посмотрел на меня, как на предателя. Я растерялся и тут же стал оправдываться:       — Да мне только на мгновение показалось, что похоже. Просто вы такие разные, а всё равно ладите.       — Ага, и однажды этот святой меня порешает, — весело кивнул Годзо.       — Дело не в главных героях, а в морали истории, Наруто-кун, — сказал Энка.       — А? — не понял я.       — Получается, по твоим словам, что праведник оказался хуже грешника. Что добро бессмысленно, а зла как бы не существует. Но разве это правильно, Наруто-кун? — во взгляде старика прорезалась необыкновенная живость, полная стремлением пристыдить меня.       Странное ощущение.       — Эй, Энка, остынь, — хмыкнул Годзо, хлопая друга по плечу. — К тому же Томока-сама была как раз из тех, что и Ли Джень этот. Совсем не праведница, а стариков и детей никогда не трогала.       Энка вдруг посмотрел на Годзо со странным смятением. Будто ему непонятно, почему он защищал человека, совершавшего дурные поступки, но относившегося к нему по-доброму. Хотя, всё он понимал.       Сейчас струны эмпатии колебались в понятном мне ритме, давая возможность выдохнуть. Не я обидел своими словами Энку. Он сам себя обидел.       Да, на этой кухне праведных слов сказано не будет.       Энка ушёл в себя, Годзо закурил очередную, я сделал глоток.       — Томока-сан, если тебе ещё интересно, никогда не вела себя так, чтобы по ней было хоть что-нибудь понятно. Она могла жить очень скромно, совершая весьма выгодные сделки. Я с ней познакомился, когда расследовал дело о пропаже одного ребёнка. Тот сбежал от родителей и нанялся матросом на один из кораблей — её, Томоки-сан, кораблей, — что вёз несколько тонн льна на остром Корекуре, где спустя пару месяцев расцветёт необычайно прибыльный бизнес по производству кружев. Эта скатерть, — Годзо попытался любовно огладить изрядно износившийся кусок ткани, но потом бросил это дело и, хмыкнув своим мыслям, поднял взгляд желтоватых глаз, смотря пристально, — таких людей, как Томока-сан, один на миллион. Когда говоришь с ней, кажется, что она знает всё. Но это не так. Даже мне несколько раз удавалось упомянуть что-то, о чём она не знала. И тогда её внимание оказывалось полностью твоим. И с этим чувством мало, что может сравниться.       Энка начал кемарить, а Годзо, растроганный собственными словами, перестал доливать в рюмку и вскоре тоже начал засыпать. Разговор затих, солнце село. Я помог Годзо довести Энку до кровати, а потом вышел из неопрятной квартиры в тёмный коридор, по которому, раздражающе громко звеня, летал пышнокрылый голодный комар.       На душе было безрадостно. Меня объяла мысль, что жизнь настолько бессмысленна, что самые умные из нашего рода душат себя собственной пуповиной в утробе матери.       Запнувшись о ступеньку в коридоре, я едва не налетел на покосившуюся тумбочку в углу, но тут меня поймала горячими руками неясная тень, притаившаяся в углу. Слёзы Хаширамы отлично били по мозгам, поэтому я даже не успел испугаться, когда услышал знакомый голос:       — Добе, ты неисправим.       Голова кружилась, мне было грустно, что моя жизнь складывается так, как складывается — без частностей: не нравилось, буквально, всё, — Саске-теме вдруг показался таким родным и тёплым, а потому я расслабился и уткнулся лбом ему куда-то в районе груди, вдыхая запах травы, пота и его неприлично прекрасного тела. Ни следа того кондиционера, которым обычно пользуется Сакура-чан. Будто я не пропустил три года его жизни.       Удерживающие за бок и бедро руки разжались, неожиданно нежно скользя по телу за спину, обнимая. Этому его, наверно, Сакура-чан научила. Сам он так нежно никогда бы не смог.       Эта мысль вызвала отрезвляющую тоску. Если бы он поступил, как всегда делал, я бы точно раскис окончательно, а сейчас реальность ударила по мозгам.       — Давай зайдём к тебе, — предложил Теме.       — Да, давай, — кивнул я, с трудом отстраняясь, чувствуя, как его тяжёлые руки медленно размыкают объятия.       Толкнув незапертую дверь в свою квартиру, я прошлёпал по коридору в сторону кухни, где в нише за мойкой, около трубы, подающей холодную воду, стояла бутылка с моим фирменным лимонадом.       Теме шёл следом так близко, что хотелось пошутить над ним и резко остановиться, чтобы он врезался в меня и стал злобно сверкать своими учиховскими глазами. Благо, вовремя вспомнил, насколько серьёзная разница в наших текущих габаритах. Задавит и не заметит. А раньше он был совсем немного выше.       Раньше.       Насколько проще быть детьми.       — Будешь лимонад? — спросил я, щёлкая выключателем.       — Нет, лучше чай. Я принёс дораяки. И куриные шашлычки.       Я обернулся и заметил, что на запястье друга мотался фирменный пакетик какой-то закусочной. А потом удивился, насколько огромным и пугающим кажется Саске в этой маленькой кухоньке. Появилось беспокойство, что, если он сядет, то его длинные ноги попросту не поместятся во всём помещении.       Насколько удобнее быть детьми.       — Хорошо, — кивнул я запоздало, отводя взгляд и подхватывая с плиты чайник.       Крышка поддалась с трудом, а потом я долго ждал, пока он наполнится водой, как бы показывая, что готов к тому, что чашка чая будет далеко не одна.       Из темноты и обезоруживающей печали робко пробивались светлые воспоминания о том, как Саске-теме вот так приходил ко мне после тяжёлых тренировок в конце дня со всякими вкусностями и книгами, когда мы оба активно готовились к очередному экзамену на чуунинский ранг.       Тогда я тоже был подавлен осознанием собственной тупости и её негативным влиянием на тех, в чьих глазах я желал выглядеть хорошо. Тогда Саске-теме тоже казался слишком взрослым и сильным. Кем-то, чьего внимания я никогда не сумею заслужить.       И всё же я для него важен. Важнее любого, по словам Мадары, хотя поверить в такое сложно, так что просто важен.       — Как дела? — спросил Теме, когда мы оба сели за стол, ожидая, пока закипит чайник.       Этот вопрос не был формальным и отвечать на него формально нельзя.       — Знаешь, не очень, — выдохнул я, чувствуя, что внутри всё сдавливается, так что тело само сжалось, голова опустилась.       Саске сидел расслабленно, раскинув длинные ноги по всей кухни — чудесным образом они всё же поместились, — и смотрел на меня из-под длинных ресниц своими чёрными непонятными глазами. Его рука медленно, невзначай, скользнула по столешнице и накрыла мою сжатую в кулак руку.       Стало хуже и лучше одновременно: я расслабил руку, обхватывая ладонь Теме в ответ.       — Всё так изменилось, а я стал только хуже. У тебя с Сакурой семья. И все вы так выросли. Я всю жизнь пытался вас догнать, но теперь мне кажется, будто пропасть стала непреодолимой.       — Брак и дети меняют людей, но не делают их лучше, — возразил Саске.       — Ты теперь глава клана. Совсем забыл выразить соболезнования, по поводу ухода твоего отца…       Теме никак не отреагировал, даже не кивнул. Только после долгой паузы начал поглаживать моё запястье большим пальцем. Верно, он никогда не питал особой любви к отцу.       — У меня в голове такая неразбериха, что сложно думать. Я рад тебя видеть. Но я был рад видеть всех на том ужине, с которого сбежал до того, как он успел начаться…       — Здесь я тебя перебью, — Саске сжал мою руку, привлекая внимание, — Сакура повела себя по-свински.       По-свински. Но это была часть той лжи, которую мне зачем-то пришлось плести.       — Я прошу прощения.       Саске никогда не извинялся.       — За что?       — За то, что не обговорил с ней заранее этот момент. Она решила возможным так тебя обидеть, потому что я не озаботился заранее тем, чтобы запретить ей даже думать в эту сторону, — он говорил спокойно, но уверенно, веря в свои слова, смотря прямо на меня, вкладывая душу в извинения.       — Её опасения оправданы, — возразил я через нежелание выставлять себя ещё хуже, чем есть.       — Не считай меня за идиота. Я знаю, какой ты, Добе.       Эти слова весили тонну, но продолжали висеть в воздухе мёртвым грузом, сгущая его, не давая вдохнуть. Саске накрыл мою руку второй ладонью, продолжая:       — Мне ненавистно видеть тебя таким несчастным, Наруто. Но я не понимаю, как тебе помочь.       — Я тоже.       Стало неловко. Захотелось отстраниться, но Теме удержал мою руку, и весь его вид говорил, что от серьёзного разговора мне не сбежать.       — Бля, да просто говори. Скажи, что тебя беспокоит. Ведь я не могу сражаться с невидимым врагом! — в голосе слышались злость и отчаяние.       — Да, просто… — дыхание перехватило, всё сжалось и следующие слова вылетели вместе со всхлипом. — Всё скверно. Я не понимаю, что я чувствую, но мне плохо. Просто больно дышать. Я стараюсь не думать. А когда начинаю, теряюсь и чувствую, что тону. Это болото, Саске. Всё это! Вроде становится лучше, но оттого хуже. Особенно ночью. Тени сгущаются и напоминают обо всём подряд. Я жалкий. Бесполезный. Глупый. Лучше бы я умер. Лучше бы остался в светлой памяти, чем портил всё одним своим существованием… х… х… хорошо… х… как хорошо было бы… было бы без меня!       Дыхание закончилось.       В голове звенела чистейшая безысходность. Тело перестало слушаться и стало скукоживаться на месте. Только рука, которую сжимал этот Теме, осталась прямой, только она ощущалась живой. И вдруг тепло пропало, но бессильная шея не дала поднять голову, вырваться из пустоты и посмотреть. А потом дыхание перехватило и меня всего будто сжало тисками и обуяло огнём печи для кремации. Раздался плач, и засаднило горло.       Сквозь темноту прорывался голос, твердящий без остановки, что всё хорошо, что он рядом.       — Всё хорошо, я рядом.       Всё хорошо. Я рядом.       Всё хорошо.       Я рядом.       ничего никогда не будет хорошо, потому что       Я рядом.       Всё хорошо.       рядом с тобой только боль и ненависть.       — Это нормально, что ты чувствуешь себя потерянным, Добе. Ты только дыши. Это пройдёт, и ты возненавидишь себя за эту слабость. Тшшш…       Через спину по телу прорвалось тепло, стало слишком горячо.       Лёгкие жгло.       — Дыши, Добе!       Что делать?       Как?       В горящей груди что-то взорвалось, голова закружилась. Тут же вернулась чувствительность. Заболела челюсть. Темнота закружилась.       Как в дерьмовой романтической драме.       Он одной рукой удерживал меня под поясницей, другой сжимал челюсть и вдыхал со своих уст в мои дыхание жизни — какая пошлость.       Я усмехнулся и задышал сам, надеясь искренне отшутиться по поводу глубоких поцелуев, но Теме, заметив, что стал дышать сам, перестал проталкивать в мои лёгкие воздух и смял губы в самом обычном поцелуе.       Сглотнув вязкую слюну, я невольно ответил.       И он, шумно выдохнув, мягко облизал мои губы горячим языком, перехватил за затылок и поцеловал по взрослому. Как целовал, когда был смертельно пьян.       Будто очень долго этого ждал.       Приятно, но в голове всё чётче вырисовывался образ Сакуры-чан с круглым пузом и дочкой, уткнувшейся в бедро.       Я положил руки Саске на плечи и попытался оттолкнуть, но сил не было.       Ками, как сложно, когда он так хорошо целует, так ласково перебирает волосы на затылке.       Он сам отстранился, разрывая поцелуй, но оставаясь слишком близко для друзей, чтобы сказать:       — Если не хочешь жить ради себя, живи ради меня. Для меня нет друга ближе тебя.       — Друга? — прошептал я зацелованными губами, протягивая между пальцев колючую чёрную прядь.       — Друга.       — Разве, прости за глупый вопрос, друзья так целуются? — насмешка и кокетство проникли в голос до того, как я был готов. Кажется, похоть для меня надёжное средство от экзистенциального ужаса.       — У тебя была паническая атака. Ты не дышал. И я тебе помог, — проговорил Теме без особых эмоций, а потом, нехотя, отпустил меня и вернулся на своё место.       Закипел чайник, давая возможность собраться с мыслями, пока я заваривал чай и искал по квартире стаканы.       Стало совсем темно, и свет единственной тусклой лампочки едва ли рассеивал мрак, но было нормально. Мы снова сели напротив друг друга, а перед лицами дымили стаканы с горячим чаем. Теме казался расслабленным и спокойным, несмотря на случившееся. Он даже казался более расслабленным, чем до.       И мне было спокойнее под его знакомым взглядом в такой понятной обстановке — да, место отличается, но обстоятельства ведь прежние.       — Какие у тебя планы? — спросил Саске.       — Послезавтра будет экзамен по проверке квалификации. Врачи решили, что я полностью здоров. Хм.       — Ты так не считаешь? — мимолётный вопрос и пристальный взгляд.       Это время молчать или говорить?       Говорить сложно, но молчать невозможно.       — Несложно представить судьбу хуже моей — я знаком с такими людьми. Но никто из них не выжил. Всё плохое, что не приводит к смерти, случается с теми, кто идёт против воли Ковчега Блаженства. Каждый твой кошмар оживает.       — Что там случилось? Итачи не говорит.       — Он не знает. Никто не знает.       — Даже ты?       — Особенно я.       Саске не отводил взгляд, в котором читалось, что он прекрасно всё понял, но не согласен с тем, что я не хочу рассказывать.       — Ладно. Может, потом, ты расскажешь, — решил он, а потом неожиданно мягко перевёл тему. — Ребята с нашего выпуска планируют вместе съездить в отпуск на море. В июле–августе. Песчаные пляжи, солнце, коктейли, настолки и никакого ковыряния в ящиках с нижним бельём. Это цитата Ино. Она попросила предложить тебе. Решила, что ты согласишься, если я скажу.       — Звучит хорошо.       — Слишком хорошо, — легко понял меня Саске. — Если приводить эту рекламу на честный, то они постараются вести себя нормально и не доёбываться.       — Звучит хорошо, — с улыбкой повторил я.       — И я прослежу, чтобы никто не доёбывался, — веско закончил Теме.       — Я подумаю.       Но вряд ли соглашусь.       И чем копаться внутри, решился проговорить вслух:       — Мне кажется, что я какой-то нежелательный элемент и меня приглашают либо из жалости, либо чтобы поучаствовать в своеобразной благотворительности. Так сказать, выиграть пару кармических очков.       — Почему ты так считаешь?       Вопрос сбил с толку. Это же очевидно.       — Вы все из хороших семей. Из важных семей. Ваши жизни устроены иначе, чем моя. У меня самая большая проблема в жизни — жить. А вам ещё нужно нести ответственность за других. Это так отличается, что я не могу даже сравнивать наш опыт. Детьми нам было проще. Но сейчас будет невозможно понять друг друга.       Саске задумался на пару мгновений, а потом заметил:       — И всё же глава клана Учиха сидит перед тобой и рад выслушать твои переживания. Ты зря так упрощаешь, Добе. Жизнь же не сводится к чему-то одному. Поверь, собираясь вместе, мы меньше всего хотим обсуждать политику и сложности управления.       — Я понял, о чём ты. Но смысл моих слов не в том, что у нас разный опыт. А в том, что со мной сложно. А отношения определяются тем, насколько комфортно людям друг с другом.       — Ты самый приятный в общении человек из всех, кого я знаю.       — Ты предвзят, Теме.       — Нет, я могу оценивать объективно.       — Не можешь. Мы ведь «друзья». Чувствуешь? — улыбнулся я, запрокидывая голову так, чтобы свет дешёвой лампочки дорого подсветил мою шею.       Взгляд Теме скользнул по намеченной мной траектории от глаз к шее и ключицам, а потом, обратно, ко всё ещё горящим губам.       — Да. Чувствую, — признал он, не моргая, а потом поднял взгляд и заметил: — чай у тебя дерьмовый, так что я пошёл.       Теме выпрямился во весь свой немаленький рост, повернулся в сторону коридора, продолжая смотреть на моё лицо, даже когда шея изогнулась под едва допустимым углом, потом резко отвернулся, буркнул что-то вроде:       — Доброй ночи.       И ушёл, оставив пустой стакан и нераспечатанный пакет из закусочной.       Следя, как он уходит от меня по коридору в сторону двери, я всё надеялся, что он обернётся. Передумает, останется.       Он обернулся у выхода, а потом вышел, плотно прикрыв сломанную дверь.       Можно вечно смотреть на огонь, воду и пустой коридор, в котором обязан появиться хоть кто-то.       Еда из закусочной остыла, но пропитала своим запахом всю квартиру, почти перебив устойчивый душок плесени. Коридор оставался тёмным и пустым, но это больше не пугало. Саске всегда возвращается.       Как бы ни было гнусно, меня радовала мысль о проклятии всех Учих, привязавших этого гения к моей скромной персоне. Возможно, этим невероятным везением объясняется всё прочее невезение. Хотя, опять же, тот, кто выжил столько раз, не может быть невезучим.       Выпив свой чай, я поднялся с места и прошёл в гостиную, огладив по пути исцарапанную столешницу и стену коридора, покрытую шершавыми обоями. Под ногами приятно скрипели доски, лунный свет рисовал длинную худую тень, согревал затылок, на котором ещё ощущались нежные пальцы Теме.       Жизнь никогда не будет идеальна.       Но она может быть счастливой, если на самом деле исцелить свою душу, а не внушить себе на время, что всё хорошо. Но что для этого нужно? Как исцелить душу?       Не трогать её, чтобы сама заживала?       Это не работает, я же пытался. Когда начинаешь забывать о боли, она вдруг приходит с одним словом или жестом, не давая вдохнуть.       Нет, её нужно исцелять целенаправленно.       Пальцы коснулись томика по базовым Фуин, который я нашёл среди оставшихся после Генмы вещей. В нём виднелись несколько свежих закладок из молодых весенних листьев. Печать Хинаты не давала мне покоя.       И всё же помощи другим оставалось недостаточно, чтобы спасти себя. Хотя это неплохо отвлекало.       Я взял книгу, сел у окна и открыл на последней прочитанной главе. Холодный свет падал на знакомые определения и символы, демонстрируя те грани, что я не замечал раньше. Фундаментальные знания о Фуин вставали на свои места, я чувствовал, что начал понимать эту науку в целом, а не только её отдельные части.              ***       Ровно сутки спустя, на том же месте и за тем же делом, меня застал крик Годзо, и звучал он жутко: не так, как если бы он ударился мизинчиком о тумбу или разбил бутылку Слёз Хаширамы.       Сердце замерло на секунду, и, ещё до его следующего удара, я оказался в соседней квартире, где ещё вчера мы относительно мило собутыльничали, а теперь по стенам и потолку ползли нити чего-то тленного, ледяного, похожего на волосы призрачной девицы Энки.       Волосы на затылке встали дыбом.       Это были ощущения очень знакомые. Как после смерти Мадары. Когда появилась та тварь.       Рука сама нырнула под майку, нащупала танто и, стоило тени мелькнуть, как я, не думая долго, бросился вперёд. Замер только перед самым ударом, чтобы убедиться, что лицо прекрасной женщины Юки исказил акулий оскал, а в глазах померк всякий свет. Удар, хрип и невыносимо глубокое скольжение ногтей твари по шее и плечам. Словно оно пыталось вскрыть мне артерии и утащить за собой.       Рыбьи глаза не могли погаснуть и просто растворились вместе с телом. Время боялось шевельнуться, и я не торопился ему позволять. Заставил себя осмотреться, хотя подозревал, что увижу. Чувствовал босыми стопами вполне настоящую кровь.       По казённому паркету, от кухонного фартука до некогда белой кружевной, скатерти раскинулся широкий выразительный кровавый штрих. Капли вязко застыли на стенах, пятно не росло, сохраняя первозданную дикую красоту, от вида которой обычно седеют.       Пятый день в этом доме и очередная смерть.       Я вернулся к себе, удивился тому, как странно выглядит повисшая в воздухе книга, подхватил её, положил на стол, убрал танто и закрыл глаза.       Ничего уже нельзя сделать.       По ступеням застучали шаги, раздался взволнованный голос Энки:       — Годзо, Годзо!       Оцепенение и страх быть пойманным. Чувства злодея, преступника. Их я испытывал больше всего. И злился, ведь не был виновен.       Грохнула входная дверь соседней квартиры, ещё пара звонких шагов, звон тишины, в которой слишком хорошо слышен стук сердца. А потом хрип.       — Бля, — я поздно вспомнил, что у Энки может быть приступ.       Рванул с места в соседнюю комнату, подхватил тело, помог мягко опуститься на пол, посмотрел на бордовое лицо и понял, что не знаю, что делать.       — Держись, Энка. Я сейчас приведу врача.       Создав пару клонов, которые тут же рванули в понятных им направлениях, я крепче обнял старика, чьё тело начало с силой биться в моих руках, почти вырываясь, пока руки его сжимали мою футболку. Лицо Энки начало синеть, глаза почти вывалились из глазниц, и смотрел он прямо на меня, открывая и закрывая рот, будто пытаясь что-то сказать.       — Сейчас, ещё немного, — повторял я, лишь бы заглушить страшный хрип.       По коленям стало распространяться тепло, я испугался, что начался пожар, опустил взгляд и всё не мог понять, в чём дело. Смотрел на мокрые штаны Энки и пахнущую мочой лужу на полу, но не осознавал, почему намокшим коленям тепло. А старик дёргался реже, но отчаяннее. Пока не замер. Я смотрел на лужу.       Послышался топот ног. Я поднял взгляд к лицу. Оно было синее, но расслабленное. Как будто стало лучше, правда, дыхания не слышно и сердцебиения.       — Отойдите, — меня дёрнули за плечо, отобрали Энку.       Собственный клон утянул в коридор, но вид у него был безумный. Коленям стало холодно, клон исчез, в коридоре опять было темно. Здесь всегда темно, даттебайо, как в Хозуки.       Я заглянул в квартиру Годзо, где смутно знакомый ирьенин возвращал к жизни Энку. Он выглядел спокойным и собранным. Но тело в его руках оставалось телом. Магия обратного превращения живого в неживое не работала. Рыбка становилась ещё мертвее. Как знакомо.       Только это, блять, не рыбка.       Сделав вдох, я заставил ноги донести меня до кухни своей квартиры, опустился на стул и спрятал лицо в ладонях.       Кто такие Шинигами? Предвестники несчастий, изначальное зло или простые работяги?       Некий шиноби Н несёт с собой смерть, или он просто мнительный?