Случайности

*

Он вздыхает со вселенской тяжестью, но только вот есть в его страданиях одно «но» — им виной всегда был он сам. Ну, Россия предпочитает так думать, хоть и знает, что это не совсем правда. Совсем неправда, если быть точным. Потому как постоянно страдать Россия не выбирал — по крайней мере, он не выбирал рождаться таким жалким и неполноценным. Он страдал от своих болезней поневоле, а потом — это вошло в привычку. Стало частью рутины, каким-то ежедневным ритуалом: почистить зубы — пострадать — позавтракать — поработать — провести сеанс самоненависти — поужинать. И он даже задумывался разорвать этот дурацкий рутинный круг, где каждый день похож на предыдущий, но не смог ни разу найти в себе достаточно смелости. Вероятно, именно поэтому сейчас, посреди ночи и с температурой под сорок, Россия торопливо надевает пальто, зачем-то — Солнца же нет — берет с собой перчатки и очки и практически выбегает из квартиры. Вероятно, именно из-за того, что он не в состоянии вершить свою судьбу сам, Россия полагается на случайности. Потому что, ну, знаете, что-то, что происходит в странном подвале напротив его дома, вполне может его убить. В таком случае все сложится как нельзя лучше — он получит то, чего так боится и желает, и ему не придется убивать себя самому. Он вдыхает прохладный ночной воздух, тут же чувствуя режущую боль в горле. Ну конечно. У него все еще температура под сорок и ангина. «Если не помру здесь, — думает отстраненно, будто о какой-то части рутинных будней или не о себе вовсе, — нужно будет зайти в аптеку.» Вход в подвал наполовину заколочен старыми досками, от времени покрывшимися слоем грязи и плесенью (наверное, плесенью, потому что Россия не видит — у него и без того зрение плохое, а здесь еще и темно). Он аккуратно заглядывает внутрь, просто чтобы разведать обстановку. В помещении влажно и душно, где-то постоянно капает вода. Подходит для съемок какого-нибудь очередного фильма ужасов с глупыми героями, но вместо того, чтобы испугаться, Россия понимает, что легко подхватит тут пневмонию. — Эм… Есть тут кто? — выкрикивает так громко, как только может, — у него и говорить-то едва получается, на самом деле — и тут же заходится в кашле. Было ли это вообще хорошей идеей? Эхо разносит его крик по всему помещению — большому, одетому в толстые протекающие трубы и старые потемневшие от времени и влаги доски. Слышится шорох; моргает пятнышко зеленого света, и Россия понимает — не показалось. Буквально десять минут назад он пытался определить степень съедобности… того, что приготовил, — с готовкой у Федерации всегда были большие проблемы, потому что в детстве его не то что к плите не подпускали — он едва мог встать с постели, потому что в детстве Россия был еще более больным и слабым, чем сейчас. В детстве он практически не выходил из своей комнаты, напоминающей стерильную больничную палату, и не мог играть со своими братьями и сестрами — наверное, именно поэтому сейчас у них такие отношения. Никакие. Для них никогда не существовало своего старшего брата — только закрытая комната-палата и отец, всегда говоривший, что «Россия болен, не беспокойте его». Но сейчас он уже взрослый и самостоятельный, поэтому приходится учиться готовить себе еду самому и самому отменять все дела, потому что в очередной раз стало плохо. И именно тогда, находясь где-то на грани между желанием выкинуть слипшиеся макароны, не попробовав, и меланхоличной задумчивостью о смысле жизни, своем прошлом и сожалениях, Россия заметил в окне что-то странное. Чей-то силуэт, освещенный пятном яркого зеленого света, спускающийся в этот стремный старый подвал. И именно так Россия оказался здесь, крепко привязанный своим любопытством к безрассудству. Может, он решился на это из-за дурацкой жажды приключений, которой был лишен в детстве. Может, он просто хочет — подсознательно — почувствовать себя нормальным ребенком, не прикованным к постели и вечно болеющим (даже если ему уже двадцать два; внутренний ребенок ведь с человеком всю жизнь, да?). Но первопричина все еще остается прежней. — Парень, иди куда шел, — доносится из глубины подвала, и Россия возвращается в реальность. Хочется закашляться от ужасного сырого воздуха, оседающего влажной тяжестью на легких. Его потряхивает от холода, хотя в подвале даже практически жарко и на нем теплый шерстяной свитер. А потом, для убедительности, в него летит камень — попадает в одну из старых досок и Россия, испуганный, одергивает руку. Следующий камень может попасть ему в лоб, теоретически, и ему это не нравится — умереть из-за камня как-то… не солидно, что ли. Тот факт, что он вроде как ищет смерти, меркнет по сравнению с его желанием умереть красиво. Россия просто любит красивые вещи — он редко задумывается (старается) о чем-то абстрактном, требующем каких-то принципов, парадигмы даже, — ее ведь никогда у России не было! — так что он заменяет духовное красивым. А может ли смерть в каком-то подвале быть красивой? — Да ладно тебе! Я же помочь хотел! — произносит обиженно, хотя в такой ситуации — только за своим языком да интонацией и следить. В лучшем случае, конечно, убираться отсюда побыстрее, но он что, зря тащился в этот стремный подвал, хотя мог бы спокойно умирать в постели? — Помочь? С чего бы? Россия пожимает плечами. Если бы он сам знал! — Да просто так, если честно. Сам не знаю, — судорожно кашляет, а потом вздыхает — со вселенской тяжестью, будто это все происходит не по его прихоти. — Знаешь, если я останусь здесь еще на немного, то помру… или ты можешь сам убить меня — мне нет дела, в общем-то, только пальто не замарай. Слышится тихая усмешка из глубины подвала, а затем — какие-то шорохи и бренчание. Оу, у этого парня есть гитара? — Не знаю, зачем тебе это… но раз ты так настаиваешь. Жди меня на улице. И Россия практически выбегает из этого сырого душного подвала, с радостью глотая холодный ночной воздух и тут же заходясь в кашле. Может ему просто перестать дышать? Парень выходит спустя пару минут с гитарой в руке, и Федерация ошарашенно пялится на его лицо, освещенное тусклым светом фонаря прямо у них над головами. — Украина! Названный смотрит на брата с не меньшим удивлением; они так редко виделись с Россией в детстве, что он терялся каждый раз, стоило только увидеть лик брата. Россия всегда был чем-то далеким, какой-то тайной, запертой в комнате с грозным охранником-отцом, которую хотелось разгадать. И сейчас, залитый светом фонаря, брат буквально весь светился — его белые волосы и белая кожа, казалось, сияли, будто он сошел с иконы. Честно, ему становится не по себе. Украина ощущает дискомфорт и стеснение, потому что вот перед ним, едва выживающим, спящим в каком-то сыром подвале, стоит он — даже посреди ночи выглядящий хорошо брат, который в детстве купался в отцовском внимании и заботе окружающих. Хотя могло ли быть по-другому? У России — слабый организм. У России — белая, как простыня, кожа, белые волосы, белые ресницы — он весь составлен из одного белого цвета из-за своей болезни. Он мучился с самого своего рождения, не способный находиться под Солнцем, подолгу гулять с братьями и сестрами, не способный жить, как простой ребенок. В детстве Россия носил дурацкие огромные очки, потому что его полупрозрачные голубые глаза плохо видели, — Украина помнит. Это выглядело смешно, и братья подшучивали над Россией, когда он выходил, — когда он стал старше, РФ выходил из комнаты чаще, но он, кажется, настолько привык к своему заточению, что делал это больше из необходимости — но Федерация почему-то никогда не обижался. Россия всегда был в центре внимания, куда бы ни пошел, и Украина ему завидовал. Он получал от отца только тумаки и оскорбления, потому что никогда не отвечал его требованиям. Они оба страдали в детстве, но где сейчас Россия, а где — он сам? — Пойдем быстрее, — нарушает тишину; он выглядит так, будто встреча с братом не стала какой-то неожиданностью и потрясением. Может, из-за того, что Россия не знает, как ему стоит реагировать, — не лучше ли тогда остаться с невозмутимым каменным лицом? — Нужно зайти в аптеку. И заказать еды, желательно. Я вообще не научился готовить, — он усмехается, и ситуация начинает казаться какой-то даже сюрреалистичной. Россия буднично болтает о всякой чепухе, а Украина, вслушиваясь в его голос и кидая полные любопытства взгляды, нервничает все больше. С одной стороны, он рад, что сможет спокойно поспать и поесть, но с другой… возможно, было бы лучше, если бы брат сдался и ушел. * * * Россия выходит из аптеки с полным пакетом различных коробочек и упаковок, и Украина теряется. Это он так болеет?.. Видя чужое замешательство, Федерация качает головой: — Тебя тоже нужно лечить. И они идут в сторону дома в тишине. У России начинает кружиться голова, но он упорно игнорирует это, не уверенный — это из-за болезни или роящихся внутри мыслей. Часть сознания говорит ему, что, совершив что-то хорошее, Россия сможет спать спокойно — потому что тогда в его жалкой жизни тепличного цветка есть смысл. Другая же часть считает, что ему уже ничего не поможет и одно доброе дело не наполнит жизнь смыслом. Да и нужна ли вообще брату его помощь? Ну, конечно, помощь Украине нужна, но просил ли он? Рассчитывал ли он, сбегая из дома, что когда-то сможет обратиться к родственникам за помощью или с самого начала стремился оборвать все связи с братьями, сестрами и никогда не любившим его отцом? Россия не знает этого и не может знать. Он не знает практически ничего о самом себе, кроме того, что он — жалкий тепличный цветок (в то время как брат — одуванчик, пробившийся сквозь трещину в асфальте, потому что одуванчики — это воля к жизни и сила), и именно поэтому он всегда полагается на случайности. Потому что когда все происходит случайно, не приходится выбирать. Так что пусть и сейчас будет так.