Кошмар

21 июля 1997 года 14:55 —Ты не врешь? Это не Кастора? Вам двоим так чертовски уютно вместе, и ты знаешь, что он был без ума от тебя большую часть пятого года... — Я откинула голову назад и рассмеялась, доставая графин малинового лимонада из холодильника моих родителей. —Это не Кастора, — сказала я, закатывая глаза. — Как будто ты не узнал, если бы мы были с ним... Боже, это практически кровосмесительство, я даже не могу сказать это вслух. — Поллукс фыркнул. — Ты же знаешь, что на самом деле ты нам не родственница, — сказал он. — Несмотря на то, что мой дедушка любит думать. — Я покраснела; дедушка близнецов Лестрейндж всегда был необъяснимо привязан ко мне. — Это не Кастора, — повторила я настойчиво. — Это... ты его не знаешь. Я ведь даже, я не говорила. — Он потягивал лимонад с задумчивым выражением лица. — Он маггл? — Мои губы скривились в кислой улыбке. — Нет, — ответила я, сразу представив сверкающие белые зубы и длинные, ловкие пальцы, обхватившие гладкую черную палочку. Я вздрогнула. Контекста для такого образа там не было, на самом деле, но… — Он не маггл. Он… старше. Сомневаюсь, что увижу его снова. — Он нахмурился. — Гермиона, — сказал он внезапно опасным голосом, — если кто-то причинил тебе боль...— — Нет! — Я поспешила прервать его, подняв руки вверх. — Нет, все было не так, пожалуйста, не думай … никому не нужно повторения инцидента с Рональдом Уизли, хорошо? Все с... отцом ... это было по обоюдному согласию. Это было...— Он изогнул тонкую черную бровь. — Это было? — подсказал он. Я поставила локти на кухонный островок, перенеся вес тела на предплечья, наклонилась вперед и задумчиво вздохнула. Я могла едва ли уловить обрывки воспоминаний… — Это было...— — Сраный гребаный .... Пол, Миона, вы ни за что, блядь, не догадаетесь, что только что произошло в Министерстве! — крикнул Кастор, врываясь в кухню. Его шорты из сетчатого материала низко висели на бедрах, а бледно-розовое поло плотно облегало живот, потемневший от пота на пояснице. Его грудь тяжело вздымалась, карие глаза блестели. — Что ты делал в министерстве? — спросила я, не впечатленная. — Ты опоздал на тридцать минут, ты же знаешь, у меня встреча меньше чем через час...— — Парень упал с гребаного неба! — торжествующе воскликнул он. — Буквально, однако, просто ... ты не можешь Аппарировать в Министерство и из него, все это знают, но он просто появился, и у него в руках был какой-то... странно выглядящий маховик времени, я полагаю? Я не знаю, у него были песочные часы … и он, просто, знаешь, такой щеголеватый, красивый и невозмутимый, и я даже не преувеличиваю, Пол, если…я бы играл за твою команду, я бы на него набросился...— Я перестала слушать. Я перестала дышать. …он держал в руках что-то вроде странно выглядящего маховика, у него были песочные часы … упал с гребаного неба… Я рухнула на ближайший барный стул. Волнение и страх скопились у меня в животе, густые, как сироп, и странно сладкие, потому что это было то, чего я ждала, вот почему я проснулась неделю назад ровно в семь пятнадцать и побежала в ванную с неконтролируемым приступом тошноты и серебряным маховиком времени, обвязанным вокруг моего запястья, и шрамом на моей руке, что, когда, как, он даже не был свежим… — Где он? — потребовала я. Поллукс склонил голову набок, а затем понимающе ухмыльнулся. — Господи. Он старше, да? — усмехнулся он. — Клянусь, Миона, то, как ты притягиваешь неприятности … если бы я физически не присутствовал при твоем Распределении, я бы подумал, что ты чертова гриффиндорка. — Кастор поморщился. — Это даже отдаленно не смешно, Пол, мне стыдно быть твоим родственником прямо сейчас, — объявил он. — Но о чем ты говоришь? Что я пропустил? Помимо лимонада, очевидно, потому что, Миона, ты знаешь, что всегда будешь нашей лучшей девочкой, но лимонад твоей матери может в буквальном смысле положить конец войнам...— — Давайте вернемся к парню, который… упал с неба? Это то, что ты сказал, Кас? — вмешался Поллукс, озадаченно глядя на меня. — Да, да, — ответил Кастор, энергично кивая. — Это было странно, что еще звучит как относительный термин, да, особенно если учесть сравнительный уровень привлекательности между Снейпом и его блондинистой, блядь, шалуньей женой. Быстрый вопрос, как ты думаешь, у нее есть какой-то фетиш на директора? Это что-то такое? Мне бы очень хотелось знать, это теперь, когда я учитель, все официально, как...— — У Нарциссы Блэк нет фетиша на директора, о, Боже мой, — сказал Поллукс, хлопая ладонями по стойке. — И Снейп не так уж плохо выглядит, у него динамичный голос, глубокий и рычащий, и это даже не говоря о его руках...— —В любом случае! — воскликнула я, демонстративно прочищая горло. Мои губы были сухими. У меня тряслись руки. Я чувствовала нетерпение, смущение, и я знала, к чему это приведет, знала, что скоро, очень скоро у меня будут ответы… — Что? А, точно. Парень, путешествующий во времени. На самом деле я мало что знаю. Он попросил разрешения поговорить с министром, сказал, что у него есть соответствующая информация относительно Отдела Тайн, все это казалось очень мрачным, а затем он ушел. Какая загадка, да? Я имею в виду … Гермиона? Ты в порядке? Подожди, кто там у двери? Я думал, мы идем к маггловскому доктору, чтобы осмотреть твои неприличия... — Поллукс стукнул себя кулаком по грудине и закашлялся. — Христос на гребаной палке, Кас, что ты…— —Я… я открою дверь. Мои родители на работе, — сказала я, вставая на заметно дрожащих конечностях. — Гермиона, — начал говорить Поллукс с явным беспокойством. — Я в порядке, — сказала я ему, выдыхая. — Я… все будет хорошо.— Я поиграла с морщинистой складкой на своей льняной юбке цвета шербета и вышла из кухни. —...но разве с ней было все в порядке? — Я слышала, как Кастор что-то бормотал Поллуксу. Моя челюсть сжалась, якобы по собственной воле, когда я стояла в прихожей моих родителей, пристально глядя на маленький квадрат лакированного витражного стекла, который находился в центре входной двери, я могла только различить очертания другого человека с другой стороны, тень, силуэт, размытый и нечеткий, и мой скальп покалывало от осознания, когда дверной звонок прозвенел еще раз. Я выпрямила спину. Я подумала о смутных обрывках воспоминаний, которые у меня остались: блестящие черные волосы, сверкающие карие глаза и мучительное чувство беспокойства, сопровождавшее осознание того, что я нахожусь в присутствии хищника. Я схватилась за дверную ручку. Она была теплой под моей рукой. Я нажала. Замок щелкнул. Задвижка открылась. В комнату ворвался влажный послеполуденный ветерок, и я отметила широкие плечи и худощавую высокую фигуру с бледной кожей, кроваво-красными губами и сильной квадратной челюстью… — Гермиона, — сказал он, и его голос надломился, и это прозвучало так, как будто мое имя вырвали из какой-то мрачной, внешней его части, которая действительно забыла, как говорить, потому что оно было колючим, хриплым и отчаянным, как необработанная шерсть и жесткое, навязчивые радиопомехи. И вот я смотрела, и смотрела, и смотрела… Потому что я знала его. Я каким-то образом узнала его, и это имя вертелось у меня на кончике языка, ожидая, когда мой мозг поймет и нажмет на курок, когда сработают мои синапсы и отреагируют нервы. — Том Риддл, — прошептала я. —Ты Том.— Я не раз пыталась использовать найденный мной маховик времени, предположительно, вернуться в прошлое, чтобы найти этого человека, который, как мне подсказывало чутье, был ужасно важен, найти его, а затем забрать с собой, но это не сработало. Я пришла к выводу, что для этого есть формула, определенное количество оборотов, вплоть до самых мелких, самых точных дробей, и, возможно, что-то о песке, что-то о том, что он выходит из песочных часов, я на мгновение подумала о том, чтобы разбить их, почувствовала проблеск узнавания при этой мысли, и может быть, в конце концов я бы и догадалась об этом, но даже если бы я добралась до него, маховик времени был бы уничтожен, и нам пришлось бы оставаться там, где он был, когда он был, а это было не... это было неприемлемо. В конце концов, с волшебниками, которые вмешивались во время, случались плохие вещи. Однако у меня были воспоминания, воспоминания, которые были блеклыми и потертыми, туманными, как воздух перед летней грозой, окутанные дымкой сны, смешанные с моментами неверия, ужаса и неизбежной боли, злодей со странным именем и женщина с растрепанными волосами с ножом, детали были неточными, но я у меня было два лучших друга, два мальчика, и я не могла вспомнить их имена, их дни рождения, могла только вспомнить, что в какой-то момент я знала обоих так же хорошо, как знала саму себя, и мы бежали от кого-то, от чего-то, и мне было грустно, я была несчастна, я была потеряна без них… Затем сны менялись, становились темнее, если это вообще было возможно, но также приобретали более теплую, успокаивающую интонацию, как будто впереди был счастливый конец, если бы только я могла добраться туда целой и невредимой, если бы только я могла играть в игру хитро и стойко, и чтобы я смогла, наконец, победить, черт возьми, если бы только я могла спасти его, этого вероломного мальчика, которого я безуспешно искала, со всем, что у меня было, потому что он объяснил бы, и он заполнил бы пробелы, предоставил недостающие фрагменты, и он поддержал бы меня в вертикальном положении, устойчивым, в здравом уме… Конечно, я провела исследование. Я отправилась прямиком в Косой переулок и купила все книги, которые когда-либо были опубликованы на тему путешествий во времени. Я узнала о маховиках времени, узнала о том, как они были сделаны, узнала о проведенных экспериментах, общепринятом пределе в два часа в любом направлении, я узнала о парадоксах, альтернативных реальностях, параллельных вселенных и эффекте бабочки, мне потребовалось меньше двенадцати часов, чтобы определить что мои сны не были снами, нет, ничего такого простого, такого обычного, это были воспоминания, напоминания, и я была не той, кем я себя считала, моя жизнь была не такой, какой я ее себе представляла, я была путешественником во времени, и я совершила нечто катастрофическое. Я совершила вмешательство во Время. Это было шесть дней назад. С тех пор я чувствовала зуд, небезопасность и дискомфорт в своей собственной шкуре; Я взяла маггловский тест на беременность, запаниковала, запаниковала, запаниковала и закричала Кастору и Поллуксу, и почувствовала, как мое сердце замерло в груди при мысли о том, что мне придется их потерять. Потому что я была Гермионой Грейнджер, я была самой яркой ведьмой, ступившей в Хогвартс, по крайней мере, за столетие, я была старостой, я была первой чертовой магглорожденной, которую когда-либо распределили в Слизерин. Я была блестящей, я была экстраординарной, и я была преданной, и не было ничего, чего я бы не стала делать, чтобы защитить людей, которых я любила больше всего. Но как только у меня возникла эта мысль, на меня обрушился шквал эмоций, которые не были моими собственными, не могли быть моими собственными, но все же были, каким-то образом, каким-то образом, я вспомнила жгучую ярость, и упрямое неповиновение, и беспомощность, ненависть, горечь и страх, так много страха, и я … я боялась этого мальчика, этого Тома, я ненавидела и возмущалась и... Я доверяла ему? Мне потребовалось несколько секунд, чтобы распутать тонкую, как паутинка, паутину воспоминаний. Угроза, и кольцо, и волшебная палочка, и жаркий камин в гостиной, и его рот на моем, и его руки под моими бедрами, и белые розы по понедельникам, Парселтанг и грязный розовый шрам … грязнокровка, грязнокровка, кричащая, нет, грязнокровка … и Оборотное, дневник, белокурый мальчик со сломанным носом и мертвая девушка с желтоватой кожей … еще одно кольцо … ты такой же мой, как и я твоя … скрипучая кровать и плотно задернутые занавески, и блядь, блядь, да, блядь, прерывистое дыхание, и девственность, и влажные трусики, разбросанные пуговицы, опухшие губы, и я беременна, Том, я беременна… беременна … это плохо, это катастрофа … волк, ягненок, змея и еще больше синяков … еще один белокурый мальчик, ложь, ложь, бесчисленная, бесконечная, еще два мальчика, которых я не знала, не хотела знать, и … грязнокровка, грязнокровка, кто был Эдмондом, кто такой Эдмонд … я бы, блядь, пролил за нее кровь … еще один мужчина, хорошо одетый, хорошо говорящий, и время течет, еще одна ложь … хорошо, тогда убей его … три вспышки яркого зеленого света, кольцо, дневник, волшебная палочка и ветхий старый дом, и кукурузное поле, и еще три человека, и еще два трупа, и что я сделала, что я сделала, что я сделала … я уничтожу его, он будет разорван на куски … все из-за волшебной палочки, все из-за маховика времени, все для него, все для меня, Том, Том, Том … ты такой же мой, как и я твоя… — Гермиона? — он говорил, встревоженный и сердитый. Я моргнула. Я переориентировалась. — Прости меня, — ответила я, встречаясь с ним взглядом с... с благоговением и трепетом, с замешательством и восхищением и... — Все это очень ошеломляет. — Его ноздри раздулись. — Ты не помнишь, — заметил он бесцветным и ровным голосом. Я колебалась, поджав губы, я настороженно изучала его, заметила безукоризненно сшитый костюм, узкий черный галстук, начищенные до блеска кожаные мокасины, выражение его лица было трудно расшифровать, почти невозможно прочитать, и я сделала вывод, что он охранял свои секреты с непревзойденным мастерством, с твердой решимостью и коварством, своего рода хитростью, как у сейфа с отсутствующим ключом, проблема, требующая сложного, творческого решения; мой самый любимый тип. Затем я обдумала то, что я знала о нем, то, что я смогла вспомнить, слабо и мимолетно. Он любил меня. Он защитил меня. Он был столь же безжалостен, сколь и умен, и по какой-то причине я не желала заботиться о нем, боролась с собой неделями, месяцами, прежде чем соизволила признать, что всегда буду ставить его на первое место, всегда… Я решила, что наши отношения были абсолютными. Императив. Там не было места ни для чего другого. — Думаю, я помню важные моменты, — честно ответила я. Его брови сошлись в переносице. — Оу? — спросил он скептически. Я ухмыльнулась, делая шаг вперед. Я была на удивление спокойна. — Тебя зовут Том. Я встретила тебя в Хогвартсе, в прошлом. Ты оберегал меня. Ты манипулировал мной. Я забеременела от тебя. Я думаю, ты сделал крестраж, возможно, кольцо, и ты можешь говорить на Парселтанге. Ты проливал кровь за меня, а я убивала за тебя, и... — Я замолчала. Он потянулся ко мне, рука повисла над моим плечом. — И? — Он любил меня. Я любила его. Это было навязчиво, собственнически, нездорово и необузданно, грубо в лучшем смысле этого слова, я была уверена в этом. Я была уверена, что он стоил жертвы, уверена, что мы стоили .... … он следовал за мной сквозь время, а я последовала за ним в ад, и мои инстинкты пересилили пронзительный призрак шепота, который рикошетом отдавался в затылке и шипел, что Я боялась его, я не доверяла ему, у меня, должно быть, была причина… — Ты такой же мой, как и я твоя, — тихо сказала я. Его глаза выпучились, а затем он прикоснулся ко мне, кончик пальца мягко, как перышко, скользнул вниз по изгибу моей шеи, пробираясь медленно, чтобы остановиться прямо на точке моего пульса, впитывая рев моей крови и жар моей кожи. Я поцеловала его первой. Его губы приоткрылись от неожиданности, и я удивилась этому, всего на мгновение … но я не могла думать, потому что его вкус был знакомым, он был как дома, и я делала это раньше, я чувствовала нежное прикосновение его языка и неловкое прикосновение его улыбки, и было так много всего, чему он мог меня научить, так много всего, что мне нужно было заново узнать о нем, о себе и о прошлом, об этой другой жизни, которую я прожила и оставила позади, и… — Гермиона? — раздался новый голос. Том замер совершенно неподвижно. Я отстранилась. Он не отпускал мою талию. —...так долго? — пожаловался второй голос. —Подумал, что нам нужно... черт возьми, это... парень, путешествующий во времени? Гермиона? Почему ты и парень, путешествующий во времени... О, Боже мой, твой отпрыск из другого измерения, как ты могла не сказать нам... — Я обернулась, все еще уютно устроившись в объятиях Тома, и подавила нервный смешок. — Кастор...Поллукс, это Том Риддл, — сказала я, покусывая губы. — Он…— — ...здесь, чтобы остаться, — плавно закончил Том. Он не протянул руку. Поллукс прищурился. — Верно, — ответил он, не дрогнув. — И откуда ты, собственно, взялся?— — Поллукс...— — Все в порядке, милая, — пробормотал Том. Его тело было твердым и твердым, прижимаясь к моей спине. — Я из 1945 ... Поллукс? И Кастор? Ваша фамилия случайно не Лестрейндж? — Кастор разинул рот. Пальцы Поллукса дернулись к карману, где, как я знала, он хранил свою палочку. — Как ты познакомился с Гермионой? — спросил он. — Она никогда не упоминала о тебе раньше ... вообще, на самом деле. Ни разу. — Том напрягся. — У меня едва ли хватит сил объяснять вам тонкости путешествий во времени и влияние, которое они могут оказывать или не оказывать на воспроизведение определенных воспоминаний, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — Однако достаточно сказать, что все ваше существование не является предрешенным. Забавно. — Лицо Поллукса покраснело от негодования. Кастор, тем временем, ухмылялся. — Слушай, ты, напыщенный гребаный тупоголовый ублюдок, — кипел он. — Мне плевать, даже если ты свалился с неба, ясно. — Раздраженная, я вырвалась из рук Тома. — Я буду в своей спальне, — язвительно объявила я, начиная подниматься по лестнице. — Ты можешь забрать меня, Том, как только ритуальное, обязательное мужское позерство закончится. Нам есть что обсудить, не так ли? — Я услышала, как Том выругался, а затем послышались шаги, неистовые и тяжелые, и характерные царапающие, шлепающие звуки драки… — Гермиона! Подожди … — Я продолжила подниматься по лестнице, громко напевая. —…нечестно, ты не можешь просто использовать свою палочку…— —…сражайся как джентльмен…— Я добралась до коридора второго этажа. —…кажутся ужасно удобными с парализующими…— —...чертовски блядки больно...— Дверь моей спальни была третьей слева; на передней панели были прикреплены зеленые деревянные буквы, мое имя было написано аккуратной симметричной дугой. — …беспалочковая магия, Пол, может, нам не стоит…— —…только не ваза! Черт!...— Раздался сильный грохот. Я фыркнула. —…оба идиоты, прямо как твой чертов дедушка, клянусь Богом, просто…дай мне все исправить, блядь, и не дуйся, блядь, от этого даже синяков не останется, не так ли…— Я вошла в свою комнату и села на кровать. Я ждала. Я выглянула в окно. Я заметила, что небо быстро темнеет, надвигались грозовые тучи. Я ждала. Я полезла в ящик прикроватной тумбочки за таинственным серебряным часовым механизмом. Он был без украшений, относительно простой и исписан необычным руническим узором; смесь скандинавского и латыни, сами руны древние, но гравировка, казалось, совершенно новая. —…сделаешь ей больно, черт возьми, мы выпотрошим тебя…— —...юридически освобожденный, да, она, блядь, особенная, а ты, блядь, никто...— Я отключилась от разговора, доносившегося снизу и теребила манжеты своей прозрачной блузки цвета индиго с длинными рукавами, на прошлой неделе я прикрывала руки, несмотря на душную июльскую погоду. Поллукс, вероятно, заметил. Он не допытывался. — …не так уж плохо, я полагаю, ты знаешь чертовски злую Темную магию...— — …научи нас, да, Миона всегда была странной в этом отношении...— — …красивые зубы, ее родители это оценят...— Голоса стихли. Лестница заскрипела. В дверях появился Том. — Кто-нибудь пострадал? — спросила я беззаботно. Он перенес свой вес на пятки. — Не бесповоротно.— Я фыркнула. — Тогда не хочешь рассказать мне, что это было? Потому что Кастор и Поллукс мои лучшие друзья с тех пор, как нам исполнилось одиннадцать. Это не подлежит обсуждению. Да, в подавляющем большинстве случаев они чрезмерно заботливые идиоты, но ты не можешь просто нападать на них за то, что они заботятся обо мне. — Он рефлекторно скрестил руки на груди. — Я не очень хорошо делюсь. Раньше ты это знала. В прошлом. Тебя это не беспокоило. — Я плюхнулась спиной на свой матрас. — Наша динамика … наши отношения … я помню некоторые части, я уже говорила тебе, — раздраженно напомнила я ему. — Я помню, как любила тебя, очевидно, и я помню, как любила тебя так сильно, что это поглотило меня, но я не помню почему. Я не помню, что ты сделал или что ты сказал, что заставило меня полюбить тебя. И перестань пялиться на мой Омут памяти, это был подарок на выпускной, и мы им не пользуемся. Я почему-то сомневаюсь, что твоя версия событий, произошедших в 1945 году, вообще будет соответствовать тому, что мне довелось вспомнить. Это называется перспективой. Это субъективно. — Он слегка расслабился. — Если ты так думаешь, тогда почему ты поцеловала меня раньше? — спросил он. Я перекатилась на бок, подперев голову локтем. — Потому что я прагматик, — прямо сказала я. — И я беременна. От тебя. И... — — И? — Я теребила швы на своей наволочке. — Могут быть и другие... нематериальные активы, — сказала я. — Эмоции... чувства... у тебя они есть? — Он закрыл за собой дверь, уголки губ приподнялись. — Здесь ты другая, — признался он. — Но в тоже время такая же. Это странно. — — Вся эта ситуация странная, — возразила я. Он кивнул, пнув ногой плюшевый ковер цвета слоновой кости. — Я полагаю, ты была слизеринкой? — спросил он бесстрастно. — Должна была быть, если ты ... дружишь ... с членами семьи Лестрейндж. — Я напряглась. — Семья Лестрейндж всегда была добра ко мне, — огрызнулась я. — Их дедушка, он был министром Магии много лет ... он даже написал мне рекомендацию, чтобы я могла стать Невыразимцем. Я должна начать осенью. Разве я не была слизеринкой … раньше? — Он оценил мой открытый гардероб, слизеринские зеленые и серебряные галстуки, аккуратно закрепленные на каштановых вешалках. — Ты была, в мое время, — уклончиво ответил он. — Но не в твоем.— — Кем же я тогда была? Когтевранкой? У шляпы были некоторые сомнения по поводу того, чтобы отправить меня туда, но в конце концов она решила, что я достаточно хитра, чтобы поступить на Слизерин. — Он фыркнул от смеха. — Хитра? Твой выбор слов, или... — — Вообще-то, шляпы, — перебила я. Он посмотрел на меня со смутным удивлением. — Ты была гриффиндоркой, — наконец сказал он. — Храброй, гордой и... неукротимой. Упрямой. Умной. Очень умной. — — И я боялась тебя. — Он склонился над моим сиденьем у окна, положив руки на подоконник. — Ты не боялась меня, как такового, — медленно ответил он. — Ты через многое прошла в своей прошлой жизни. Когда прибыла в 1944 год, ты не особенно стремились кому-либо доверять. — —Как же тогда я стала доверять тебе?— Его плечо опустилось, изогнув позвоночник во что-то вроде жидкого косого вопросительного знака. — Я был настойчив, — пожал он плечами, оглядываясь на меня. Я постучала большим пальцем по нижней губе; он проследил за этим движением глазами, обжигающими, жгучими и острыми. Я сжала бедра вместе. — А Маховики Времени? Я проснулась с одним из них на запястье. Это... не похоже на те, что есть в Министерстве, мне давали один в школе, чтобы я могла посещать больше занятий. Я знаю, как они выглядят. — Он снисходительно улыбнулся мне. Я прикусила кончик языка. — Мне пришлось переделать свой, чтобы я смог путешествовать сюда, но ты получила свой от Геллерта Грин-де-Вальда, — небрежно сообщил он мне. — Он был тем, кто изначально перенес тебя в прошлое.— Я была менее поражена этим открытием, чем, по моему мнению, должна была быть. —Грин-де-Вальд, — задумчиво произнесла я. —Это... мы знаем, почему он это сделал? Была ли я важна в моей другой жизни?— Он выпрямился и обошел край моей кровати. —Вроде того, — ответил он, садясь. —Ты дала мне свои воспоминания о… том что было раньше. Я мог бы показать тебе, если хочешь. Это может помочь тебе понять. — Я зачарованно наблюдала, как он провел кончиками пальцев по моему белому кружевному пододеяльнику с петельками, край его ладони едва задел мою лодыжку; движение было грациозным, плавным, рассчитанным, и я почувствовала это как последствия перелома конечности, как боль, пронизывающую до костей и навсегда. — Где ты остановился? — резко спросила я. — В Резиденции министра, — невозмутимо ответил он. — Он просматривает мои записи, которые, конечно, безупречны, прежде чем решить, лучше ли меня использовать в качестве рекламного трюка или сотрудника. Что напомнило мне... — — Да? — — Разрешение на брак, — невинно сказал он. — Подано в Министерство. Гермиона Грейнджер вышла замуж за Тома Риддла в апреле 1945 года. — — У тебя был план на случай непредвиденных обстоятельств, — выпалила я, пораженная. — О боже ... Я не могу решить, впечатлена ли я твоей предусмотрительностью или просто взбешена твоим высокомерием.— Я была в основном впечатлена, но ему не нужно было этого знать. Он повернулся, чтобы подползти ко мне, ухмыляясь и пристально глядя … и атмосфера внезапно стала душной, воздух густой, влажный и тяжелый, трудно дышать, трудно понять … и я почувствовала, как медленно раскачивается матрас, насколько большие его плечи, грудь и руки, о том, как мое тело инстинктивно, интуитивно отреагировало на изменение его позы: колени разжались, сердцебиение участилось, живот сжался и опустел, а трусики были влажными, липкими и такими чертовски горячими, что казались холодными на фоне пустого пространства между нами… — Я не думаю, что ты понимаешь, милая, — протянул он низким голосом. — Я не думаю, что ты понимаешь, что я для тебя ... что ты для меня. — Я попыталась сглотнуть. — Тогда объясни мне, — бросила я вызов почти шепотом. Черты его лица исказились от удовлетворения, и я собрала короткую волну старых, обрывочных воспоминаний … блестящие губы и белые хлопчатобумажные трусики, и его язык, и его рот, и волна жара, и грохочет пульс, и «да, да, блядь, еще, так чертовски хороша на вкус, да, да, еще». — Ты больше, чем просто моя, — сказал он как ни в чем не бывало, дыхание замерло у меня в горле. — Я бы... я бы позволил остальному человечеству сгореть на хрен, милая, наблюдая, как все они умирают ужасной смертью, кровавой, ужасной гребаной смертью, пока я мог бы держать тебя. Мне нужно, чтобы ты это знала. Мне нужно, чтобы ты это поняла. Я не способен измениться.— Я не говорила, не могла говорить, не сначала, не тогда, когда он нависал надо мной с такой парализующей уверенностью, как будто он набросился и победил, и поймал свою добычу, выпустив когти и выпустив клыки… — Это не романтично, — сказала я ему. Он потянул за ворот моей блузки, потянул его вниз, потянул ткань, я закрыла глаза, игнорируя необузданную гиперчувствительность моих грудей, уколы удовольствия, такие пронзительные и настойчивые, что сжатие моих сосков было почти болезненным, почти, почти… — Это не здорово. — Его рука скользнула вверх по внутренней стороне моего бедра. Она была похожа на шелк. — Я никогда не утверждал, что я ни тот, ни другой, — сказал он, впиваясь ногтем в шов моих трусиков. А потом он, наконец, проложил носом дорожку вверх по линии моего подбородка, смешивая скользкие от слюны поцелуи с соленым блеском знойного летнего пота, который был приклеен к моей коже, и поцелуи с ним были похожи на солнечный свет, льющийся из-за облака после дня, полного дождя, тумана и страданий. Я дернула коленом влево, рукой, прямо в мягкую часть его живота. Он встал на дыбы, ругаясь, и я схватила его за плечи, оттолкнув его в сторону и перевернув нас обоих; он лежал на спине, оглушенный, а я оседлала его бедра, прижимая свое предплечье, мое правое, неповрежденное предплечье к его трахее. — Я полагаю, что прежняя я была весьма восприимчива к твоим методам соблазнения, — сказала я мягким тоном. — Однако я пережила невероятно запутанную юность с Кастором Лестрейнджем в качестве лучшего друга. У меня довольно сильный иммунитет.— Он булькнул. — Итак, — оживленно продолжила я. — Почему бы нам не провести рациональную дискуссию о соответствии наших ожиданий относительно этих отношений? Я согласна с историей о несчастных влюбленных, которую ты придумал в Министерстве, она умная, милая и, честно говоря, вполне правдоподобная, учитывая нашу физическую химию. Но у меня такое чувство, Том, что ты немного скользкий, и хотя обычно я нахожу это похвальной чертой, в настоящее время это беспокоит. — Я была совершенно не готова к тому, каким красивым он был, когда улыбался. __________________________________________________________________ 16:30 Он использовал семь банок моей матери, чтобы наполнить их воспоминаниями о моей прошлой жизни, которые у него были. Затем я отправила его на кухню подождать. Содержимое банок клубилось серым туманом в неглубоком каменном бассейне Омута Памяти, как сухой лед на Хэллоуин. Я колебалась лишь мгновение, прежде чем принять сопутствующее свободное падение. После этого была атака на мои чувства, быстрая последовательность оглушительных взрывов со вспышками … там было чудовище со змеиным лицом, красными глазами и острыми зубами, палатка, лес и группа грязных мужчин в рваных клетчатых штанах, указывающих своими палочками на меня, на моих друзей …Гарри Поттер был там, со шрамом от молнии на лбу и изможденными щеками, усталыми глазами, и Рон Уизли тоже, выражение его лица было серьезным, испуганным и отчаянным, такого я никогда раньше не видела … грязнокровка, грязнокровка, грязнокровка … и там был особняк, величественный и великолепный, и гостиная, которая подтолкнула меня к борьбе и бегству, и, черт возьми, беги, Гермиона, беги сейчас же … бледный светловолосый мальчик уставился на меня из угла, застыв, как окаменевшее дерево, и там была женщина в черном дамасском корсетном платье, визжащая пронзительно, и я была на полу, я истекала кровью, я кричала, нет, нет … грязнокровка, грязнокровка … и мое предплечье пульсировало, и я приготовилась к блеску лезвия… Это был хаос. Это было головокружение. Это был кошмар. __________________________________________________________________ 17:10 Несмотря на явное обещание надвигающейся грозы, мы отправились в близлежащий парк. Нас окружала завеса берез, которые гипнотически раскачивались на ветру, и ржавые качели десятилетней давности, которые протестующе застонали, когда он опустился на свободное пластиковое сиденье и посадил меня к себе на колени. Серьезность того, что он, должно быть, значил для меня, как только я добралась до прошлого, после того, как избежала этой гребаной пародии на будущее… Я переплела наши пальцы вместе. — Ты знаешь... Я тебе что-нибудь говорила? О том, что я... это была война, не так ли? Я пережила войну? — Он положил подбородок мне на плечо. — Да, — ответил он, отталкиваясь ногой от земли и осторожно запуская качели вперед. — Но ты показала мне, что ты сделала, только потому, что я не переставал спрашивать о шраме. На твоей руке. Он все еще у тебя, не так ли? Поэтому ... длинные рукава? — Я провела свободной рукой по кончикам своих волос. — Меня никогда в жизни не называли этим словом, — призналась я. — Это грязно и унизительно, и никто … идея чистоты крови умерла в шестидесятых, когда дед Кастора и Поллукса был избран министром. А потом я проснулась на прошлой неделе, и на моем окровавленном предплечье было вырезано это... это … я могу вспомнить фрагменты того, что произошло со мной, но ничего... конкретного. Ничего, что, казалось бы, реальным. — Он притянул меня еще ближе в свои объятия, ближе к своей груди. — Может быть, это благословение, — тихо предположил он. Отдаленный раскат грома эхом прокатился по парку. — Может быть, — сказала я, откидывая голову назад, положив ее на изгиб его шеи. — Но ранее ты сказал мне ... ты сказал мне, что мне нужно понять, что ты сделаешь для меня. И я это делаю. Я понимаю такую преданность… такую верность. Я поняла. Я бы... Я не чужда концепции любви к другим людям, исключая все остальное, и всех остальных. Я понимаю эту часть. — Он покосился на меня. —И?— —И... есть кое-что, что тебе нужно понять, — продолжила я. —Обо мне.— —Я слушаю.— Я дернула за свободную нитку, свисавшую с подола моей юбки. — Я уже не та. Прежняя я, та, которую ты знал раньше … я не она. У меня нет…Я не участвовала в войне, и мне никогда не приходилось спасаться бегством, и я не подвергалась дискриминации. Я не была гриффиндоркой. Я не...— — Ты лучше, — перебил он серьезно и яростно. —Ты… Боже, раньше, в прошлом… ты была хрупкой, милой, хрупкой и... безнадежной, я думаю.— — Безнадежной, — повторила я. — Да. Были... проблемы, и ты не понимала разницы между тем, что нужно было сделать, чтобы их исправить, и тем, что нужно было сделать, чтобы их устранить, — пояснил он. — В этом отношении ты была наивна. Ты думала, вплоть до самого конца, что сможешь примирить одно с другим. И когда ты не смогла... — Он не договорил. В небе прорезалась жилка молнии. Поднялся ветер. Облака разлетелись вдребезги. И дождь пах вишнями, летом и свободой, как будто я была на распутье, как будто я сделала выбор, и я знала, что я была потеряна, и что я была найдена, и что я почти сознательно не боялась, все это время, я должна была быть… Он поцеловал меня в затылок. Кошмар закончился.