Глава 29
29 июня 2022 г., 01:12
13 апреля 1945 года
Прошло чуть больше трех месяцев с тех пор, как я видел ее в последний раз.
Франция по-прежнему ужасна.
Замок Грин-де-Вальда - это чудовищный лабиринт, полный скрытых дверей и потайных ходов, хитрых стен и пыльных тупиков, лестницы движутся, как в Хогвартсе, а в том, что, должно быть, когда-то было оранжереей, находится зверинец редких волшебных существ.
Домашние эльфы вежливы, хорошо питаются и хорошо сохранились, и вцепились в меня с пугающей быстротой; они заставляют меня думать о Гермионе. Все заставляет меня думать о Гермионе.
Я не могу…
Я выбрал спальню, выходящую окнами на восток; утром здесь необыкновенный свет, проникающий сквозь прозрачные небесно-голубые занавески, а днем становится прохладно, достаточно прохладно, чтобы, разжечь огонь. Огромный камин, сложенный из белоснежных плит греческого мрамора прожилками черного, серого и серебристого, и я не раз думал о камине в гостиной Слизерина, как он потрескивал, плевался и шипел на заднем плане, когда Гермиона впервые позволила мне прикоснуться к ней, позволила мне попробовать ее на вкус…
Я не могу…
Здешние сады таинственным образом затоплены. Эльфы отказываются прикасаться к ним, что нехарактерно странно, я подозреваю, что Грин-де-Вальд, вероятно, выращивал что-то опасное. Я не ходил на разведку, однако был совершенно не в состоянии пройти мимо дикого, неухоженного поля полного роз, там множество кустов, больших и маленьких, и множество
разных цветов, темно-красных и маслянисто-желтых, сине-фиолетовых, достаточно темных, чтобы казаться черными…а еще белые, великолепные бархатные лепестки, издевающиеся над тем, как сильно они напоминают мне о ней, о том, чего она хотела, но я…
Я не могу…
Лестрейндж наконец-то удосужился прислать мне копию нашего брачного свидетельства, подделанного, конечно, потому что ее здесь нет, ее здесь нет, неважно, сколько доз Оборотного содержат пряди ее волос, потому что ее здесь нет, и это послужило достаточно подходящим оправданием для нашего
исчезновения, я полагаю. Хотя это... мучительно.
Гермиона Риддл.
Я смотрел на эту подпись гораздо дольше, чем хотел бы признать. Я никогда не планировал использовать имя данное мне при рождении после окончания школы, никогда не хотел, чтобы "Риддл" означало что-то большее, чем беглое гребаное примечание в течение первых восемнадцати лет моей жизни; это магловское имя, простое, распространенное и обычное, не волшебное, неправильное, и это неудобное напоминание о моем отце, о том, кем он был, что он делал и как он в конце концов умер, жалкий, напуганный, вечно не уверенный в собственных проступках.
И это так…
Немного трудно признать, что я всегда хотел сказать, что ничего к нему не чувствовал.
Сказать, что я ничего не почувствовал, когда убил его. Я равнодушен ко многому другому, что такое еще один объект, еще один человек, еще один непростительный грех, на самом деле?
Но в ту ночь, в канун Нового года, в Уэльсе…
То, как рука Гермионы продолжала двигаться к ее животу, ниже пупка…
Это заставило меня задуматься.
Это чертовски выбило меня из колеи.
В конце концов, мой собственный отец, несомненно, был бы равнодушен на моем месте; кроме сверхъестественного физического сходства, у нас не было ничего общего. Гребаное ничто. Ничего, кроме крови и широких
плеч, и все же я удивляюсь, не могу не вспомнить, в глубине моего мозга, юного, наивного и отчаявшегося, мелькнула надежда, что он скажет, что ему жаль … что он не знал, что его использовала моя мать, но я не был ею, я не был ею, я был его, и он был моим, и он бы никогда, блядь, не ушел, если бы только … блядь … знал …
Он знал.
Он знал, и он, блядь, умер за это.
На самом деле он заслуживал худшего, и я хотел бы, чтобы ....
Реакция Драко Малфоя на смерть Абраксаса была резкой.
Выражение его лица после того, как он понял, что произошло, он, блядь, взорвался яростью, болью, как будто в его теле не было достаточно пустого места, чтобы вместить все это, и до Гермионы, я бы счел всю эту демонстрацию отвратительной, непонятной, грубым незаконным проявлением эмоций, слишком натянутых, слишком чуждых, чтобы беспокоиться об этом.
Но это разозлило меня.
Такого рода привязанность - это слабость, чертова обуза, и точно так же, как я никогда не представлял себе, что придам какое-то ностальгическое постоянство имени Тома Риддла, я был Волдемортом, всегда должен был быть Волдемортом, и я никогда не представлял, что поддамся этой особенности, этой ужасной уязвимости.
Потому что она - мое слепое пятно, моя открытая рана, самая фатальная из всех моих недостатков, ошибок и неудач, и я бы последовал за ней куда угодно, перестроил бы свои внутренности и упорядочил свою жизнь, переосмыслил, изменил приоритеты, пересмотрел и перестал сопротивляться.
Она убила ради меня, разрушила то, что, как она думала, и есть ее суть, разорвала себя в клочья, и это было прекрасно, и это было безумно, и это было чертовски страшно, хаотично и просветляюще, потому что это сказало мне все, что мне нужно было знать о том, кем она хотела стать, если я просто попрошу ее об этом.
Нет—нет—нет, мне даже не нужно было спрашивать, не так ли, не тогда, когда Малфой предлагал себя в качестве жертвы, морального выкупа, ультиматума и оправдания, чтобы так изящно отклониться от пути, который она наметила для себя…
Я отвлекся.
Грин-де-Вальд удивительно не организован. Его заметки, когда они разборчивы, в лучшем случае разбросаны, и я оставляю за собой право судить о том, является ли это признаком человека с блестящим умом или просто психопата с плохой дисциплиной. Несмотря на это, я потерпел неудачу в своих попытках воссоздать возможности его маховика времени.
Искажение времени, манипулирование магией до такой степени, как он это сделал, это не должно было быть возможно, не должно было сработать, и все же - это сработало. Я видел это.
До сих пор мне удавалось продвигаться на четыре часа вперед, что в два раза превышает установленный Министерством рекорд, но не больше ... это ненадежно. Края моего зрения размягчаются и начинают дрожать, как будто
готовясь рухнуть, и я всегда быстро поворачиваю диск назад, чтобы вернуться как можно ближе к исходной точке, настолько насколько я могу легко рассчитать.
Большую часть февраля я думал, что, поскольку Грин-де-Вальд использовал Старшую Палочку, чтобы начертать руны, чтобы запечатать заклинание, я не смогу повторить его результаты.
У меня есть части Палочки, я отобрал их у Дамблдора прямо перед тем, как уехал из Уэльса, но Палочка... не та, что была раньше. Она пустая, холодная и жесткая, и в ней нет ни искры, ни дрожи узнавания, принятия. Это разочаровывает. Возможно, когда-нибудь это можно будет как-нибудь исправить…
Да.
Однажды.
Я позабочусь об этом.
Маховик времени, однако…
Вся эта ситуация казалась такой безнадежной.
Это казалось таким бесконечным.
Это было похоже на гребаную борьбу, с которой у меня не было сил справиться, подчинить, победить…
До сегодняшнего дня.
Когда я впервые прибыл сюда, я предположил, что Грин-де-Вальд не внес существенных изменений ни в одну из оригинальных частей маховика времени. Я также по глупости и без необходимости признавал святость власти Министерства и поэтому действовал, исходя из ошибочного предположения, что Отдел Тайн создал свои маховики времени с самыми магически мощными ресурсами, имеющимися в их распоряжении.
Как я выяснил, это не так.
Песок в песочных часах редкий и ценный, его добывают в чехословацком карьере, который невозможно найти, и он настолько невероятно дорогой, что я сомневаюсь, что даже Малфои смогли бы заполучить его в свои карманы.
Приобретение большего количества не вариант.
Повышение его эффективности, однако, может сработать.
Механика не имеет значения, все, что мне нужно сделать, это заменить внешнюю оболочку, обменять золото на железо и англо-саксонские руны на их экспоненциально более мощные финикийские аналоги, и ограничения на то, как далеко я могу продвинуться вперед или назад, они, конечно, не исчезнут, поскольку бесконечность вызывает беспокойство, полностью теоретическая концепция, которая не имеет никакого основания в доказуемых фактах … но они будут расширены, удлинены настолько, что скачок на пятьдесят лет в любом направлении не должен быть ... опасным.
Кроме…
Нет.
Нет, это опасно. Это всегда будет опасно, она всегда будет опасной,
Я чувствовал это с самого начала, и я должен спросить себя, будет ли она такой же. Если мы будем такими же в другом месте и в другое время, с другой версией будущего, будущего, которого она никогда не знала и не могла ожидать. Узнает ли она меня? Вспомнит ли она? Будет ли она все еще
беременна, все еще будет моей?
Это не имеет значения.
Я никогда особо не увлекался гаданиями, никогда не имел склонности искать пророков и пророчества, но магия реальна, и она - моя судьба, и я был создан для нее, и она была создана для меня, и я воображаю, что из всех чайных листьев и всех звезд нет ни единого расклада, что показало бы мне обратное…
Здесь для меня ничего не осталось.
Это звучит чертовски сентиментально, но это удручающе верно. Я позволил Лестрейнджу взять на себя ответственность за смерть Грин-де-Вальда в обмен на его отказ сотрудничать с Дамблдором.
Этот глупый старик хотел, чтобы меня бросили в Азкабан за смерть Малфоя, достаточно забавно, он может называть себя "нейтральным" сколько угодно, но он должен знать, что я не был единственным гребаным злодеем в этой комнате.
На самом деле это далеко не так.
А мои Рыцари, Эйвери, Нотт, все остальные, их можно заменить. Они легко забудутся. Они не оказали мне никаких услуг, на самом деле, и их лояльность была необратимо скомпрометирована тем, что произошло с Абраксасом; я был бы дураком, если бы снова доверился им, и с уничтожением Старшей Палочки... У меня нет законного интереса в порабощении магглорожденных, имеет смысл сократить мои потери, чтобы начать все сначала в будущем.
Что касается Гермионы…
Я не могу…
У меня есть время, которое работает, у меня есть мои заметки, мои исследования и цель в голове, я могу выжить где угодно, создать жизнь, последователей и цель, и она будет там.
Она должна быть там.
Она будет там, потому что она убила бы за меня, и я бы умер за нее, и я не чувствовал ничего, кроме неполноценности, с тех пор как она потеряла равновесие, почти как сломанные весы.
Этому нужно положить конец.
Эта интерлюдия…эта разлука…все кончено, все должно закончиться, я позабочусь об этом и потребую этого, и я, черт возьми, сделаю так, чтобы это было так…
Сегодня вечером я оставлю это позади.
ТМР
