Нехватка кислорода

Руки, которые были самыми мягкими в мире, приятными и обворожительными, желанными и теплыми, сейчас с дикой злобой и ненавистью сжимают хрупкую и нежную шею, будто собираясь переломить артерию, не оставив никакой надежды на выживание. На запястья укладываются слабые ладони, пытающиеся оторвать от себя чужие руки. Шумно вдыхает и выдыхает, давится собственным воздухом, сипит, старается разглядеть сквозь мокрые глаза столь милые черты, что ранее были недоступны, а сейчас вовсе — готовы убить, разорвать волосы, разнести лицо в клочья, не оставить живого места. С глаз скатываются слезки, а кислород становится более недостижим, словно Марс, настолько далекий и невозможно его получить. Боль, будто разряд тока, ударяет по ногам, по спине, вздрагивающим рукам, нервно сжимающим тонкие запястья светлого парня. Шею отпускают и Маршалл отскакивает, вдыхает, так громко, что становится неприятно и тошно. Белки глаз покраснели, что символизировало лишь об одном, — либо он под наркотиками, либо и впрямь готов был заплакать, лишь бы вдохнуть немного воздуха. Джона судорожно хватается за свое горло, потирает красные отметины от рук, вскоре приобретающих темно-фиолетовый болезненный оттенок. Он не успевает прийти в себя, потому что Адам не дает ни секунды на размышление, наоборот, он краток и быстр, требователен и жесток, особенно по отношению к геям. Как он сам выразился до этого. Смачная пощечина, больно ударившая по щеке, оставившая огромный красный след, от чего даже рука Мюррея заболела немного, но он не отступил, только подошел ближе, схватил за шиворот Маршалла, гулко дышащего, словно брошенный котенок, от которого вот-вот и будут готовы избавиться. Руки Адама никогда не были особо сильными, но сейчас он был переполнен неясным гневом, выходящим ото всюду. Еще один удар, на этот раз нанесен он был кулаком по челюсти, от чего Джона, стараясь заткнуть себя, стискивая зубы, сильно прикусил язык. Болезненно выдыхая и щурясь от новой порции ударов, он из последних сил старается прижаться к бетонной стене, словно это и есть спасение. Он не отличался мазохизмом и никогда мазохистом не был, но, видимо, Адаму просто нужно сорваться после тех мерзких слов, что наговорил ему младший. Грудная клетка ходит. Так заметно и так сильно раздувается, что даже Мюррей в шоке от того, как сильно он разозлился на своего лучшего друга бывшего лучшего друга. Он снова поднимает руку, сжимает в кулак до побеления костяшек, готовиться ударить, но взгляд серых глаз впивается в голубые глаза Адама, от чего он на момент теряет контроль. — Хватит... — тихо просит тот, вытирает щеку и стирает кровь с губы, стараясь не перебивать свое дыхание, но от гребаного страха, накатывающего новой волной из раза в раз, не выходит даже трезво размышлять. Рядом Адам, он с такой злобой смотрит. Неужели он хочет его убить? — Заткнись, — абсолютно пустой и несмыслящий взгляд голубых глаз услаждает свой взор положением Маршалла, такого бедного и несчастного, убитого собственной мукой и любовью. Кто же знал, что тот, кто должен был предупредить всех о беде в конечном итоге сам окажется в этой выгребной яме? Удар за ударом прилетают в нос, в щеку, в глаз — в рожу в целом, Адам иначе не может назвать хлебальник Джоны. Он отстраняется от того лишь тогда, когда полностью понимает, что Маршалл обездвижен. С костяшек пальцев капает алая кровь, вперемешку со слезами младшего, который все еще старается собрать мысли в кучу, но ни одна из мыслей на собрание явиться не желает. Насколько, должно быть, Мюррей ущербен, раз дошел до такой стадии, где он просто изводит бедного Джону, итак неспособного двигаться? Агония сменяется апатией и он опускает руку, пока тихий звук капающей крови с носа, губы и рук не вводят его в состояние экстаза, полного новых эмоций. Наблюдать за подобным ощущением ничтожности Маршалла, пусто смотрящего в пол, немного припухшими глазами и синяками повсюду — верх удовольствия для Мюррея. Под алкогольным опьянением мотив: "Он был геем, я сделал все, как нужно" — был не более, чем жалким оправданием в меру своих искренних желаний и чувств, которые становятся острее, стоит только этакому наркотику заполонить разум и помутнить мысли.

Очередная встреча пройдет более тепло для Джона.

***

— Дай сюда, — Адам нетерпеливо выхватывает из рук Маршалла спайс, прикладывая его к губам и шумно вдыхая никотин, мягко обжигающий легкие и уносит в царство Бога Абсурда и колких ощущений. Младший всегда был медленным, чем раздражал Мюррея еще сильнее, буквально выводил из себя, но, возможно, причиной его медлительности был сломанный нос, который, к слову, сам Адам и сломал, — Заебал, ты такой медлительный. — Если бы ты не сломал нос, то был бы не медлительным, — язвит Джона, на что получает лишь короткий взгляд от Мюррея, втянувшего яд, который разъедает мозг и мысли, наркотик, — Ну все, ты надышался, отдавай мне. — Пошел ты, — не успевает тот прийти в себя, как из его руки забирают небольшой мешочек с трубочкой. Маршалл самодовольно хмыкает и усаживается поудобнее, собираясь вдохнуть едкий запах. Резкая пощечина со стороны Адама всегда действовала, как отрезвитель. И прямо сейчас она действует также. Движение со стороны Мюррея, и он уже сидит на коленках собеседника со своим пакетиком. Во время наркотического опьянения он ведет себя иначе, зачастую теряет контроль до такой степени, что может потом не помнить, почему Джона валяется со сломанной рукой. После признания Маршалл стал излишне навязчив, а Адам перестал сдерживать свои порывы ярости и неконтролируемую агрессию в смеси с желанием причинить кому-то боль. Любое действие старшего было словно наркотик, — это то, чего так возжелал младший. Он познал сладость греха, но какой ценой? Ценой переломанных конечностей? Сломанной психики? Оскорблений? Наверное, если бы он знал об этом, то держал бы рот на замке. Рука Мюррея сжимает кончик подбородка Джона, заставив поднять взор прямо на сидящего. Он сжимает сильно. Он никогда не жалеет его. Ему в кайф смотреть на то, как Маршалл отчаянно пытается вдохнуть воздух, когда руки Адама сжимают до жути тонкую шею, которая, словно спичка, может легко сломаться. Он тихо выдыхает, а потом легонько касается холодных, покусанных, окровавленных губ собеседника, не давая произнести ему ни слова, ни сопротивляться, послушно лишь прижиматься. Маршалл знает, что за бездействие он получит пощечину или выбесит Мюррея. Сейчас он нежен — верх мечтаний для младшего до определенного момента. Тот резко прикусывает его губу. Он делает так часто, словно выводит из экстравагантного транса, в который вошел пару мгновений назад. Прикусывает до крови, сильно, будто собираясь ее оторвать, но после отстраняется, вытирая красную жидкость со своей нижней губы и подбородка. — Рот свой заткни, дерьмовец, — Адам хмурится, а потом сжимает пакетик в руке. Белые зрачки уже покраснели от дозы, которую он вдохнул, от никотина, который так жадно проник в голову. Маршалл молчит и съеживается. Когда Мюррей отбрасывает в сторону меры приличия, то Джона затихает. Когда Мюррей говорит, то Джона трясется. Когда Мюррей касается его, то Джона не может сдержать слабой дрожи по рукам. Он не мазохист. Он никогда им не был и не будет. У Адама просто странная любовь, к которой он практически привык, которую он практически готов жаждать, как очередной наркотик. — Сорян... — Маршалл отводит взгляд и, наверное, будь у него уши, то он бы прижал их к своей голове, настолько сильно загнанным в угол чувствует себя Джона. Ему противно от себя. Он безосновательно напоминает о том, что младший — мусор, отброс, жалкое создание, которое было создано, чтобы удовлетворять Мюррея. Но... На самом-то деле...

Адам боится.

Адам до жути боится, что Маршалл уйдет и подобное отношение — это лишь игла. Манипуляция. Эмоциональные качели, которые заставляют человека чувствовать себя ненужным, а позже искать себя в том, кто им манипулировал. Очень жестокий способ, но, если никто не подозревает об этом, то все кончится удачно для манипулятора. Мюррей выбрал этот путь, потому что он самый надежный, а еще... Может, в глубине души, где-то там, на дне... Он и впрямь хотел навредить Джоне, а не защищать его?

***

Очередной хрип. Боль проходится по телу, словно электрический шок. Так больно. Так неприятно. Но Адама успокаивает хруст конечностей, которые он так сильно заламывает за спину, сворачивает и не дает повернуть даже ладонями. Маршалл прогибается, потому что больше сопротивляться сил нет, противно и мерзко от понимания, что тот, кого он любит настолько сильно жесток, настолько сильно ненавидит его, что готов перейти черту и даже убить его. Джона обессиленно скатывается к ногам Мюррея, он уже молит, а не просто просит, лишь бы забрать его из этого импровизированного притона, где его пускают по кругу раз за разом. Но Адам ничего не говорит, смотрит на того и лишь спокойно вдыхает наркотик в ноздри. Ему нравится наблюдать за беспомощностью Маршалла и тем фактом, что он просто не может послать его нахуй, не может отпустить. Он привязался к нему и в моменты, когда в голову приходит мысль, что уже пора закончить, то он вспоминает самые теплые и нежные моменты, в которые Адам был невероятно мягким и чутким. Но таких моментов можно по пальцам сосчитать. Однако именно эти минутные моменты заставляли Джона все еще не терять голову от безумия, исходящего от Мюррея. — П-Пожалуйста, пойдем домой... — он дрожащими руками ухватился за край рубашки Адама, кое-как поднявшись на коленки, которые болят уже от всего, что произошло за время этого блядского вечера. Но тот его игнорирует и просто отворачивается.

***