Односторонняя: игра наоборот

Мог ли кто-нибудь представить, что всё закончится именно так? Конечно, об этом в буквальном смысле знали все и вся. Каждый смотрел на лидеров двух противоборствующих фракций и понимал, что их противостояние завершится на поле боя. Проблема лишь в том, со стороны которого из лидеров на них смотрели «все и вся». Кто-то искренне верил, что победа останется за справедливым и добропорядочным лидером Автоботов. При чём его сторонники также были почти на сто процентов уверены, что их главнокомандующий по итогу так и вовсе оставит жизнь своему вечному противнику — максимум запрёт в какой-нибудь непреступной тюрьме, да будет до скончания существования вселенной читать ему лекции о добром и прекрасном в надежде, что тот рано или поздно одумается и вернётся на «светлую сторону». Сторонники лидера Десептиконов и его верные подданные были абсолютно уверены в победе своего предводителя и в том, что участь побеждённого будет совершенно незавидна: Мегатрон вряд ли позволил бы Прайму умереть легко и быстро, к тому же, гарантированно сделал бы всё, чтобы перед смертью Оптимус Прайм перестал быть самим собой, потеряв не только «лицо», но и свою личность. Но кто бы мог подумать — вечное противостояние двух этих великих полководцев завершится так? Механоид в серебристой броне сплюнул энергон из разбитой губы, а также всё то топливо, что наполнило его приёмник, поднявшись из развороченного топливного бака. Теперь не только каменистая почва возле него была окрашена голубой жидкостью, но и вся его развороченная, повреждённая лезвием противника грудная броня пестрила переливающимся голубым цветом. Проведя короткую диагностику систем, Мегатрону не оставалось ничего, кроме как иронично усмехнуться, а после, запрокинув шлем назад, низко рассмеяться, позволяя противнику вдоволь «насладиться» хрипотой повреждённого голосового модуля и булькающими звуками, сопровождавшими его в каком-то смысле совершенно лишённый былого бахвальства и высокомерия смех. Чего же тут смешного? Он лежит на земле, у него остались силы лишь на то, чтобы устало смеяться над своим безвыходным положением, в то время как его противник, точно также залитый энергоном с самых ступинаторов и до кончиков антенн, ещё в состоянии подняться с земли на колени и начать ползти в его сторону. Поводов для смеха мало, но что ещё остаётся? Не умолять же этот пафосный автошлак о пощаде, верно? Всё, что ему остаётся — продолжать смеяться, сбивать Прайма с мыслей, заставлять его думать о том, что он всё ещё в состоянии противостоять ему, заставлять его терять самоконтроль и уверенность в собственной скорой победе. Правда, не сказать, что Мегатрон желал оттянуть момент неизбежного конца или же вовсе что-то изменить в своём нынешнем положении, но это не отменяет того факта, что он должен отыграть свою роль до конца. Всё это — его любимая игра, и её логическое завершение он не намерен запороть ни в коем случае, даже если по итогу все его предыдущие победы в этой «партии» будут обесценены по итогам финального сражения. Всё происходящее сейчас — итог его действий, его собственного выбора и решения. Раз уж ему всё-таки суждено проиграть, он всё равно должен сделать это с максимальным размахом, так, чтобы Оптимус никогда в жизни не смог забыть его последние минуты жизни, его последние слова. Но если смотреть по факту… Мегатрон ведь сам привёл сюжет их игры к этому конкретному моменту. Он, быть может, не до конца осознавал причины того, что творит, но вполне осознанно шёл на смерть в последние несколько астроциклов. Ещё до того, как он и Прайм сошлись в безумном танце смерти на этот раз, он знал, чем всё завершится, он… хотел этого. Такой финал будет самым… самым красивым в их бессмысленно-долгой борьбе «ни за что». По сути, активировав оптику несколько джоор назад в собственном отсеке, он уже решил отдать титул победителя своему врагу. Естественно, не без боя — «а просто так» он ни за что этого не сделал бы! Поэтому он «потребовал» от Оптимуса того, чего требовал всегда — сражения. Быть может, Прайму в самом-то деле и не хватило бы только его собственных сил и умений на то, чтобы победить Лучшего Гладиатора Кибертрона, но, учитывая состояние этого Лучшего Гладиатора ещё перед началом боя, да и то, что он под конец окончательно потерял интерес к продолжению бесконечного противостояния, у Оптимуса Прайма получилось «завершить начатое тысячи лет назад». Почти получилось. Осталось чуть-чуть. Прайм упёрся сломанным лезвием своего встроенного в манипулятор клинка в каменистую поверхность земли, с трудом подняв фокус бледно-голубой оптики на смеющегося перед ним врага. Холодная решимость. Ни йоты сомнений. Вот. Вот! Именно такой взгляд Мегатрон жаждал увидеть у своего давнего врага! Ни тоски, ни жалости! От былых сомнений и желания всё же найти компромисс, решить дело миром не осталось и следа. Жажда убийства, целенаправленность, холодность. Сколько же ворн лидер Десептиконов ждал такого взгляда? Наконец-то Оптимус готов! Механоид рассмеялся ещё громче, от чего воколайзер выдавал ошибки, то и дело срываясь на статический треск. Но это совершенно никоим образом не мешало Мегатрону веселиться! — Оптимус, к чему такой суровый вид? Уж не говори, что ты так сильно расстроился из-за того, что я убил того мальчишку! Как его там звали? — Мегатрон говорил с паузами, некоторые слова вовсе было практически не разобрать из-за сбоящего голосового модуля, но общий смысл был примерно понятен, как не крути его слова. — Что-то на «Б», не так ли? Механоид разразился очередным срывающимся на треск хохотом, снова запрокинув голову назад, да так, что его шлем ударился о землю. — Мегатрон! — Прайм также был не в лучшем состоянии, да и говорить ему было не многим легче, чем его противнику, но его голос звучал более ровно и понятно, без этого жуткого статического треска и, естественно, без этой пугающей хрипоты. Механоид проговорил по словам: — Закрой. Свой. Рот. Лидер Десептиконов обессилено откинулся на спину, отключив оптику и прикрыв её надлинзовыми щитками, но смеяться не перестал. Конечно же, он прекрасно помнил имя этого мелкого, пронырливого разведчика. Ему ли его не помнить? Он собственноручно пару ворн назад вырвал его голосовой модуль, раздавив в пальцах и сбросив с огромной высоты вместе с бывшим владельцем. Но должно же поддерживать и дальше образ безумного злодея, которому нет дела до мелких сошек, раздавленных его ступнёй! — Вспомнил! Он был твоим разведчиком, не так ли? Бамблби — так его звали, — Мегатрон чуть-чуть приподнял одну оптогрань и проследил за реакцией Прайма. Его пренебрежительное отношение достигло своей цели: и без того находящийся на грани ясности ума и бесконтрольной ярости Автобот даже нашёл в себе ещё силы, чтобы поднять одну ногу с колена и упереть ступню в землю. Так держать, Оптимус, продолжай! — Я надеюсь, ты не был к нему слишком сильно привязан и не станешь долго оплакивать его смерть? Подумай только, если ты слишком долго будешь пускать омыватель над его дезактивом, как же ты сможешь отомстить мне при следующей нашей встрече? — Следующей встречи не будет. Ни толики сомнений в голосе. Наконец-то он уверен в необходимости закончить всё здесь и сейчас. Остаётся лишь дотянуть, долить топлива в огонь его кипящих гнева и ненависти, заставить завершить всё… «не отходя от кассы». — Не будет? Как жаль, в таком случае, ты хочешь разобраться здесь и сейчас? — Мегатрон изобразил неподдельное удивление. — В таком случае, дай мне пару кликов, чтобы подготовиться к второму раунду нашей игры. — Игры кончены, Мегатрон, — холодно произнёс лидер Автоботов, с трудом, но поднявшись на обе ноги. Механоид возвышался над своим почти поверженным противником, точно безразличный и смертоносный пояс астероидов, надвигающийся на одинокий звездолёт на бескрайних просторах космоса. Неотвратимость смерти — механоид в серебристой броне уже чувствовал её дыхание и запах. И плевать, что его обонятельные рецепторы тоже уже давно были ко всем шаркам разбиты, как и почти все системы в его корпусе. Мегатрон медленно облизал разбитые, испачканные топливом губы, чувствуя, как «жжётся» каждая из мельчайших трещинок на этих самых губах от прикосновений. Это тот самый вкус. Вкус собственного топлива на глоссе, вкус смерти, который он успел испробовать ещё на довоенном Кибертроне, будучи гладиатором. Смерть преследовала его попятам, а он раз за разом убегал от неё, каждый раз чувствуя эти запах и вкус. Всегда казалось — ещё чуть-чуть, и всё точно закончится, в этот раз не выкрутиться и не победить! И каждый раз он ошибался. Лишь сейчас он был уверен, что конец однозначно рядом и сбежать от него не выйдет. Ха-х… нет, убежать он всё ещё был в состоянии, пусть это и было бы очень проблематично, но он не хотел бегать. Его достали не только «салки со Смертью», но и игра в войну с Оптимусом Праймом. Всё чрезмерно затянулось, стало слишком предсказуемым и неинтересным. — Раз так, — в голосе Мегатрона всё ещё чувствовалось то безумное веселье находящегося на грани, но теперь он говорил чуть более серьёзно. — Тогда поговори со мной, пока идёшь и выбираешь угол, под которым вонзать меч в мою Искру. По правде сказать, эти слова заставили Прайма впасть в замешательство на доли наноклика. Почему он не пытался угрожать, настаивать на ещё одном поединке, не начал говорить о судьбе, в которой «всё должно быть по-другому»? Почему он просит лишь поговорить с ним, не пытаясь отговорить палача от казни? Неужели, тянет время? Нет, не похоже — он просил говорить с ним лишь пока Оптимус Прайм находится в пути до своей конечной цели. Это от силы пара кликов, если не меньше. Мегатрон принял молчание Оптимуса за согласие на диалог. — Ворн… пятнадцать назад. Помнишь, что было пятнадцать ворн назад? — Мегатрон не дал времени на обдумывание ответа, сразу же добавляя к своему вопросу конкретизирующие факты. — Я тогда попал в окружение, ты со своими Автоботами запер меня в какой-то дрянной подвал с грязными потолками. Вспомнил? Ещё несколько астроциклов назад, услышав упоминание о том случае, Оптимус непременно бы ощутил, как его Искра дрогнула, на какое-то время перестав пульсировать в своей Камере. Но теперь… это воспоминание, те события, вызывали в нём лишь сожаление о прошлом, о своей былой совершенно глупой и бессмысленной привязанности. Он уже «перерос» это, забыл и перестал испытывать те чувства, совершенно недопустимые и невозможные, с какой стороны на них ни взгляни. Лишь серая печаль, сожаления о своей ошибке — вот, что осталось в Искре Оптимуса Прайма. Мегатрон вновь не дождался ответа, прекрасно увидев его в чужих линзах цвета голубого льда. — Так что, как там с твоим «я ничего не могу с собой поделать»? Он снова издевался над ним. Издевался, как делал то всегда. Лидер Автоботов тяжело прогнал по системам воздух. Вентиляция работала кое-как, но работала — на том спасибо. — Всё давно в прошлом, Мегатрон. Механоид на земле глухо усмехнулся, на его губах вновь растянулась совершенно беспардонная, широкая ухмылка. — Как забавно, — словно сам с собой заговорил лидер Десептиконов, — твоя неземная любовь к врагу прошла. Это очень… очень хорошо, Оптимус! Наконец-то ничего не мешает. Как тебе это прекрасное чувство лёгкости? — механоид искоса бросил взгляд на приближающегося врага, оценивая выражение его лицевой пластины и взгляд мерцающих от недостатка энергии линз. — В прошлом сколько бы я ни убивал твоих разведчиков, диверсантов и прочих… ты хоть раз был столь же решителен в своём намерении убить меня? Никогда. Ты всегда так забавно и неумело начинал тянуть время, пропуская удары от «слепящей оптику боли утраты»… сейчас же столь решителен и неумолим — такого противника я мечтал видеть все эти тысячи лет сражений, Оптимус! Бывший гладиатор вновь надрывно и хрипло рассмеялся, собрав последние остатки своих сил и топлива, чтобы подняться на локтях и встретить остриё чужого меча не совсем лёжа. Пусть теперь он и был лишь «недобитым врагом», он всё равно не собирался принимать смерть, распластавшись в собственной луже энергона и раскинув манипуляторы в стороны, подобно сдавшемуся на милость убийце куску шлака. — Я не понимаю, зачем ты говоришь об этом сейчас, Мегатрон. В этом больше нет смысла, — Прайм убрал сломанное лезвие, активировав меч на втором манипуляторе — тот тоже был повреждён и обломан, но сохранился чуть лучше и всё ещё мог стать причиной смерти лидера Десептиконов. — Ты сам отослал свои войска, встретившись со мной — мы здесь теперь лишь вдвоём, тебе неоткуда ждать помощи, если ты пытаешься своими речами заставить меня мешкать, чтобы оттянуть время. Ты… — Я был не прав, когда просил поговорить со мной: просто заткнись и слушай меня. Я не мешаю тебе меня убить — убивай, сколько хочешь, но пока я в состоянии разговаривать, хочу говорить обо всём, о чём мне только вздумается. Это — моё последнее желание, так что завались и слушай. Если не хочешь слушать — не надо, но я всё равно буду говорить то, что хочу, пока ещё могу. В конце своей немного разгневанной речи Мегатрон вновь сплюнул порцию энергона на землю, с трудом после этого откалибровав хотя бы самую малость собственный воколайзер, чтобы договорить. Лучше его голос звучать не стал, но, по крайней мере, его всё ещё было слышно. — Тогда ты сказал, что любишь меня. Это было так… смешно, — механоид ненадолго замолчал, по секундам воспроизведя тот день в своей памяти. — Правда, вначале я так разозлился на тебя — ты чуть не испортил всю игру своими «чувствами»! Но я искренне благодарен тебе за то, что ты сумел переступить через себя и стать для меня достойным соперником. Это по-настоящему заслуживает восхищения и уважения. Механоид вновь ненадолго замолчал, замечая, что шаги его врага снова замедлились — из-за внутренних повреждений и утечки топлива он с величайшим трудом держался на ногах. — Ах, да, я тогда солгал тебе, — лидер Десептиконов кашлянул, с трудом удержавшись от очередного плевка энергоном. — Нет, ты не подумай — я правда тебя ненавидел, всей Искрой и разумом. Но я испытывал и испытываю до сих пор не только ненависть к тебе, но и уважение. В тот орн… в тот орн я чуть было не засомневался в рациональности уважения к тебе, но ты сумел исправиться и заново заработать моё уважение. Шлак. Как же много он болтал сегодня. Слишком много. Должно быть, у него не было такого словесного потока даже тогда, когда он джоорами напролёт срывал голосовой модуль, стараясь перекричать толпы шахтёров и гладиаторов, убеждая их примкнуть к себе. Но сегодня его финальный выход — он должен сказать всё, что хотел сказать, и даже больше! — Тебе приятно осознавать тот факт, что я уважаю тебя, Оптимус? — Теперь это знание бессмысленно. — Согласен, — Мегатрон попытался кивнуть, но сил на это уже не хватало, так что оставалось лишь замереть в той позе, в которой он находился сейчас. — Но я продолжу с твоего позволения, — естественно, никакого позволения он не спрашивал. — Когда я в тот орн вернулся на базу, то был так зол на тебя. Я разгромил сан-отсек, потом чуть не убил попавшегося под манипулятор Старскрима… и всё никак не мог перестать злиться. Я был уверен тогда, что ты полностью испортил нашу игру. Всегда всё было так гармонично: я бросался на тебя, движимый чистой ненавистью, ты кидался мне навстречу, отбивая мои атаки из той же ненависти — и все счастливы! Но тут ты сказал, что любишь меня… — Прекрати. — Нет, сегодня день моей смерти — не отнимай у меня радость исповеди! — слабо посмеялся Мегатрон. Из уголка его приёмника тонкой, но «полноводной» струйкой потёк энергон. — На самом деле, я понял причину своей ярости в тот орн. А когда понял, то… потерял интерес. И к нашей игре… прости, войне. И к нашей войне, и к её цели, ко всему. Это неимоверно тяжело признавать, но, Оптимус, я проиграл тебе примерно в тот момент, когда ты смог победить свою эту автоботскую ерунду, которую вы называете «любовью». Искра в груди Мегатрона стремительно гасла, но держалась лишь на усилиях воли своего обладателя и его же вредности. Он решил для себя закончить свой монолог во что бы то ни стало и умереть не от потери топлива, повреждений и старых ран, а от руки Оптимуса Прайма. Это был его последний каприз, последний вызов Судьбе — и уж этой поганой суке он ни за что не проиграет! Он уважал Оптимуса и был готов признать поражение от него, но не от сволочной «Госпожи Судьбы», которая всю жизнь играла с ним, как он играл с другими, стараясь подбросить ему энергоновый леденец с самым отвратным вкусом. Леденец, за которым ему придётся ещё и оббежать полмира, мириад раз оказаться на краю гибели и лишиться ради него всего самого дорогого и… всего в принципе. Лидер Автоботов наконец добрался до лежащего на земле врага. Он замахнулся на него, но не сумел удержаться в вертикальном положении и нанести последний удар. Механоид рухнул на колени рядом с Мегатроном, с трудом не упав на землю лишь благодаря тому, что одним манипулятором упёрся в землю, а за другой его поддержал всё тот же поверженный враг — при этом вышло так, что он почти отрезал Мегатрону несколько когте-пальцев, когда тот подставил ему под руку, точнее, под меч, ладонь. Оптимус резко перевёл на врага кое-как фокусирующуюся оптику. Что он делает? Зачем тратит последние силы, чтобы поддерживать его, вместо того, чтобы отбиваться? И почему он… улыбается? Не ухмыляется, а именно улыбается — словно бы он был счастлив помочь, даже если останется без руки. — Не утруждайся убивать меня стоя, можно и так. Только дай я ещё немного поболтаю, ладно? Осталось совсем немного. Буквально полклика, и я закончу. Прайм нерешительно кивнул, принимая более подобающий вид. То есть, он просто убрал в сторону манипулятор, которым чуть было не отсёк механоиду напротив пальцы. — Что я хотел сказать? Ах, да, — гладиатор отключил оптику, повреждённой рукой практически в прямом смысле отдирая от своей грудной пластины слои тяжёлой защитной брони, что была искорёжена в процессе их недавнего оживлённого столкновения. — Ты — превосходный враг, Оптимус, и я счастлив, что моим врагом был именно ты. А как же я счастлив умереть от твоей руки — и представить сложно. — Мегатрон. — М? — хрипло промычал Десептикон. — Что ты имел в виду, сказав, что проиграл, когда я отказался от чувств к тебе? Мегатрон снова хрипло рассмеялся, отбросив в сторону «чуть живую» броню, а после подал команду на раскрытие створок грудной пластины и Камеры Искры — он желал максимально облегчить задачу своему визави, раз уж на то пошло. Один болт, он вряд ли сможет оказать сопротивление, а так… примерно уложится в заявленные сроки, отведённые им самим для своей предсмертной речи. — Я никогда так не ошибался, как в тот день. Я считал свою ненависть самой чистой и искренней из всего, когда-либо испытанного мной. Но так ошибаться… это нечто процессору непостижимое. Раньше я сказал, что солгал тебе, что ненавидел тебя, а в самом деле ненавидел и уважал. Что же? Что-то из этого тоже было ложью. Ещё одной ложью, да вот только… я лгал не тебе, Оптимус, а себе… На фейсплейт Оптимуса Прайма упали отсветы еле-еле пульсирующей Искры Мегатрона. Белые отсветы. Весь Кибертрон считал, что Искра лидера Десептиконов должна быть угольно-чёрной, без единого просвета. А она оказалась белой. Такой… светлой и чистой. Маленький кристаллик был на последнем издыхании, продолжая гореть лишь благодаря невероятному усилию воли её владельца, но в ней всё ещё прекрасно угадывался тот цвет, которым она светилась прежде. Должно быть, если бы Мегатрон не был при смерти, она светилась бы столь же ярко, как сверхновая — в этом Оптимус мог поклясться Матрицей Лидерства и собственной Искрой в придачу. — Признаю, я настолько превосходный лжец, что сумел поверить самому себе настолько, что становится смешно, — Мегатрон снова кашлянул, из приёмника с новой силой полился энергон. Механоид с трудом утёр губы, схватив Прайма за лезвие меча и приставив остриё к своей едва горящей Искре. — Я устал лгать, Оптимус. И я устал играть во все эти игры. Покончим с этим здесь и сейчас. Немедленно. Просто… просто сделай это, пока кто-нибудь как обычно не вмешался и не испортил всё. Манипулятор Прайма дрогнул. По необъяснимой причине он не мог позволить Мегатрону завершить за него его же казнь, но не мог и сделать этого сам — он лишь смотрел мерцающей от слабости оптикой на медленно сереющий, но борющийся за жизнь кристаллик Искры. — Лгал?..