Да исцелятся раны твои

Я просыпаюсь на рассвете. Кажется, что кто-то трясет меня за плечо. Вставай, просыпайся. Гарри спит рядом со мной. Во сне с его лица сходит вся суета; сейчас он тих и спокоен. Я хочу поцеловать его, когда… Я понимаю вдруг, что кто-то зовет меня. Зов эхом дребезжит в воздухе. Я осматриваюсь: взгляд тут же падает на рюкзак в углу пещеры. Я встаю. Драко… Я сажусь на корточки у рюкзака. Должно быть, у меня галлюцинации. Я помню, что медальон там, но не может же он, в самом деле, говорить со мной? Я расстегиваю молнию и залезаю в задний карман. Прошло две недели с тех пор, как я трогал его в последний раз. Он гладкий, холодный… как приятно прикасаться к нему! Я вытаскиваю медальон, чтобы как следует рассмотреть его. Какой он красивый! Матовое золото и гордый символ Слизерина. Такой гладкий. Удивительный. Как зачарованный, я провожу пальцем по крышке, и тут цепочка вдруг обматывается вокруг моей руки. Я пытаюсь поймать ее, остановить, но она просачивается сквозь пальцы и неожиданно врезается в кожу. Брр! Я пытаюсь стряхнуть ее, но цепь только сильнее обматывает запястье. Драко… Я вдруг понимаю: медальон хочет, чтобы я надел его! Не надо. Нет. Я помню — эта штука сводит с ума, она опасна, она… прекрасна. Просто милая безделушка, просто медальон. Я оглядываюсь на Гарри. Он спит. В самом деле, что будет, если разочек надеть? Гарри не узнает. Я стряхиваю цепочку с руки и застегиваю медальон на шее. Он тут же прилипает к моей груди и вздыхает… совсем рядом с сердцем. Снова вздох — теперь он полон страсти. Кто издает эти звуки? Неужели я? Нет, понимаю вдруг. Это Гарри. Он надо мной. Я вижу, как вздуваются вены на его шее, пока он входит в меня резкими толчками. Он ловит мой взгляд; его лицо похоже на звериный оскал. Это не он. Он одержим. Мне становится страшно. — Пожалуйста, — слабо прошу я. — Хватит. Мне больно. Он не слышит меня; улыбается дьявольской улыбкой — внутри все холодеет — и входит еще глубже. Меня пронзает острая боль. — Ты забыл? — его глаза ярко горят. — Забыл, что хотел чувствовать? Нет, нет, все не так. Гарри не может быть жестоким, мой Гарри… он нежный, он… Как, ты забыл? Тебе уже было больно. Нет! Это я попросил его! Он не хотел! Он не твой. Не твой Гарри. Чей это голос? У меня кружится голова. Ты знаешь, чей. Сам-Знаешь-Чей. Нет, этого не может быть. Голос… я узнаю его. Голос твоего Хозяина, Драко. Твоего Господина. На тебе моя метка, Драко. Мне все кажется. Я пытаюсь встряхнуться. Он не мой хозяин. Гарри совсем рядом, мне только нужно разбудить его… Ему плевать на тебя… Плевать… Плевать-плевать-плевать… Эхо гулом разносится по пещере. Меня тошнит. Я прижимаю ладони к ушам, чтобы не слышать, но голос продолжает издеваться в моей голове. Он использует тебя. Трахает тебя. Вот и все, на что ты годишься. Вот и все… Вот и все… Вот и все… Ты жалкий глупец. Глупец-глупец-глупец. Он тебя трахает, но ему плевать на тебя… Плевать… плевать… плевать… Все закончится, и он тебя бросит… Бросит-бросит-бросит… Ты никто для него. Никто-никто-никто… Просто Пожиратель Смерти… Смерти… смерти… — Нет! — кричу я. — Нет! — Да. — Передо мной стоит Гарри. Мне в грудь смотрит кончик его палочки. — Ты носишь метку. Носишь метку… метку… метку… Мою метку… мою… мою. Медальон пульсирует в такт моему несчастному сердцу. — Я убью тебя. — Гарри подходит ближе. — Все равно все считают тебя мертвым. — Нет, — я плачу. — Нет. Ты ведь не используешь Непростительное. Он улыбается. — Видишь ли, в чем дело, — его зубы сверкают. — Сектумсемпра — вовсе не Непростительное. Я падаю перед ним на колени. — Почему ты думал, Малфой, мне ничего не было? Почему меня не выгнали из Хогвартса? Если бы ты наложил тогда Круцио, тебя бы посадили в Азкабан. Дамблдор сам сказал мне. — Его глаза вдруг вспыхивают красным. — Но Сектумсемпра — другое дело. Она все равно убьет тебя. Кровь будет течь… течь… пока в тебе не останется ни капли. Он поднимает надо мной палочку. — Помнишь, каково это? Помнишь? Помнишь? — Сектумсемпра, — ласково шепчет он, и по моей груди начинает литься кровь. — Сектумсемпра. Он совсем близко. Кровь заливает мне глаза. Я прикрываю лицо руками и кричу. Кричу. Кричу! Он тянется к моей шее; я пытаюсь отбиться от него. Он хватает меня за руки, пролезает под футболку и тянет, тянет. Как мне больно! Шею обдает огнем. Что-то щелкает. Он срывает с меня цепочку и бросает ее в дальний угол. — Драко… — он тянется ко мне. Я пячусь, падаю и снова встаю. Только бы… — Драко! — Не трогай меня! — Драко, — он тянет ко мне руки. — Посмотри на меня. Он шагает ко мне. Я пячусь. — Это же я. Гарри. Он все ближе. Мне некуда отступать. Меня трясет. — Драко, это все ложь. — Он поднимает руки. — Все, что тебе говорит медальон — полная ложь. Я упираюсь спиной в холодную стену пещеры. Перевожу взгляд на свои руки, на грудь: кожа цела. Гарри безоружный. В углу слабо блестит медальон. Он такой маленький… такой невинный. Не мог же медальон придумать все это! Он даже говорить не умеет. Просто безделушка, украшение… Я боюсь взглянуть правде в глаза. Все это правда. Правда, правда… — Он все время лжет тебе. Гарри совсем рядом. Мне некуда бежать. — Он мне тоже лгал. Постоянно. Но ты спас меня, помнишь? — Гарри обнимает меня за плечи. — Ты спас меня. Не верь ни единому его слову. Он целует меня в лоб. Я плачу. Как я хочу ему верить! Он держит меня в своих объятиях и целует мое лицо. — Драко, — все повторяет он. — Мой Драко, мой… Я комкаю в руках его футболку и рыдаю. Если бы он был со мной только из-за секса, он бы не обнимал меня вот так. Правда? Ведь правда?! — Гарри. Он — все, что у меня есть. Я обнимаю его крепко-крепко.

***

— Я хочу наведаться в Годрикову Лощину, — как-то ночью заявляет мне Гарри. Я моргаю, чтобы прогнать дрему, и поворачиваюсь к нему лицом. — Зачем? Мы наложили с дюжину согревающих чар и даже не раздевались, но холод все равно пробирает до костей. Чертова зима. — Там похоронены мои родители. — Гарри прижимается плотнее. — И у меня есть подозрение, что Дамблдор спрятал его там. — Его? — Меч Гриффиндора. Только им можно уничтожить медальон и остальные крестражи. Каждый раз, когда я задумываюсь о назначении этих штуковин, меня пробивает дрожь. — Почему ты думаешь, что он там? — В Лощине жил Дамблдор. Скорее всего, там его и спрятал. — Ну… в этом есть логика. Гриффиндор ведь там родился. Гарри приподнимается. — В смысле? — Что? — В смысле, Гриффиндор там родился? — Он там родился. Что непонятного? Не просто же так Лощину назвали Годриковой. — Ты уверен?! Мне хочется рассмеяться от его невежества. Это знает любой ребенок… воспитанный волшебниками. — Уверен, Гарри. — Тогда нам срочно надо туда! Гарри хочет уже вскочить, но путается в спальнике и плюхается на землю. Что-то не нравится мне его затея. — Но где ты будешь искать меч? Лощина большая; это ведь целый город. — Отправимся сначала туда, где жил Гриффиндор. Потом к Дамблдору. Попытаться-то надо! По его глазам я вижу, что Гарри уже полностью уверен в своей правоте. — А еще… — он переводит на меня взгляд. — Мы могли бы сходить на могилу родителей. — Я даже не знаю, Гарри… — у меня отчего-то плохое предчувствие. — Не опасно это? Если нас заметят… если тебя заметят! — Не иди, — тихо говорит он, и мое сердце пропускает удар. — Дождись меня тут. Он сжимает мою ладонь. Ну уж нет. — Я пойду с тобой. — Правда? Глупый. Как будто у меня есть выбор. Как будто я не пойду за ним хоть на край света. — Конечно. Если мы умрем, то умрем вместе.

***

— Ты был прав, — повторяет он, точно заведенный. Его голос звенит от боли. — Ты был прав, прости меня. Прости, что не послушал тебя. Он стоит на коленях на мерзлой земле и мерно качается. — Протего Тоталум, Муффлиато, Репеллум Муглетум, Целарио! — я бегаю вокруг него и накладываю одно заклинание за другим. Гарри бьет крупная дрожь. Я падаю перед ним на колени и задираю рукав до локтя. Вот они, на запястье: два зеркальных следа ее зубов. Красные капли крови на бледной коже. Черт. Меня накрывает паника. Черт, черт, черт. — Она укусила меня, — шепчет Гарри. Я вижу, как его глаза подергиваются лихорадочным туманом. — Укусила меня. — Знаю. Я вытряхиваю на землю содержимое его рюкзака. — Я умру, — бормочет Гарри, зачарованно глядя на укусы. — Если бы она хотела убить тебя… — я судорожно копаюсь в вещах. Пальцы задевают медальон; я отдергиваю руку, точно обжегшись. — Ты бы уже был мертв. Стараюсь вложить в голос побольше уверенности. Я понятия не имею, как действует змеиный яд. — У тебя был безоар. Где он? — Я… — Гарри бессмысленно смотрит по сторонам пустым взглядом. — Я не знаю. Я хватаю его за плечи и что есть силы встряхиваю. — Гарри, срочно! Сконцентрируйся! Где безоар? — Кажется… — его голос становится сонным. Меня трясет от ужаса. — Кажется…в мешочке… Мешочек! Я вытаскиваю из-под ворота бечевку, на которой он висит, и раскрываю его. — Акцио безоар! Мне в руку тут же влетает желтый рыхлый камень. Я толкаю Гарри на землю и поднимаю палочку. Понятия не имею, что делать, и молюсь только, чтобы не было поздно. Одно Режущее — и кожа Гарри расходится точно над укусом. Он истошно кричит, пытаясь вырвать руку из моей хватки. — Гарри, Гарри… — мой голос дрожит. — Прости. Петрификус Тоталус. Он обмякает. Вот и все. Я впиваюсь в его кровоточащее запястье, высасываю яд и плюю на землю, и так по кругу, сосу и плюю, и снег вокруг окрашивается красным. Я не знаю, поможет ли это. Откусываю маленький кусочек безоара и кладу под язык. Меня тошнит от едкого клейкого вкуса. Смочив безоар слюной, я сплевываю комок в его рану и втираю. Остаток кладу ему в рот. Проходит пара минут. Я накладываю Энервейт. Гарри заходится кашлем. Я не даю ему открыть рот. — Вот так. Я дал тебе безоар. Не глотай, пока не растворится. Ты понял? Гарри кивает. Я осторожно убираю руку. Он поднимает запястье к глазам и рассматривает укусы: они почти затянулись. На коже лишь легкая краснота и белый шрам в том месте, где я полоснул его Режущим. Гарри тычет в свой рот и вопросительно смотрит на меня. — Держи, пока не растает. Откуда мне вообще знать? Я вглядываюсь в его лицо в поисках малейших признаков лихорадки. Все чисто. Проходит около получаса. — Все, — вдруг говорит Гарри. Я вздрагиваю. — Рассосался. — Ты как? — Хорошо, господин Целитель, — Гарри улыбается. — Ты меня до смерти напугал. Идиот. — Прости. Надо было слушать тебя. — Он ползет ко мне на коленях. — Из-за меня нас чуть не убили. — Змея… — все внутри холодеет. — Она меня видела? Он мог увидеть меня ее глазами? — Нет. Нет. У меня было видение, прямо перед укусом. Змея охотилась только за мной. — Хорошо. — Выдыхаю. Я так устал. — Просто… моя мама… понимаешь, — я хочу заплакать; я давно уже перестал стесняться перед Гарри своих слез, но глаза почему-то сухие. Наверное, все слезы я уже выплакал. — Понимаю. — Гарри прижимает меня к себе. Так мы и сидим, голова к голове. — Спасибо тебе. — Не за что, — отвечаю я, а потом смеюсь. Наверное, это истерика.