Черный ворон

Франция, Бретань, замок Шамптосе, 1420 год.

— Обещай, что мы никогда не расстанемся, что всегда будем вместе. Даже, если нас захотят развести, а они захотят. Обещай же мне, Жиль! — Нет, Кати. Они не посмеют. Дед не допустит, и я не допущу! — лежа рядом в постели, шестнадцатилетний Жиль де Монморанси Лаваль, барон де Ре порывисто обнял свою жену, такую же юную, как и он сам, — Не для того я тебя похитил, чтобы отдать им снова. Теперь мы всегда будем вместе. Всегда всегда. Обещаю! — Когда у нас будут дети, мы расскажем им, как поженились! — рассмеялась Катрин де Туар, кузина Жиля, которую он и впрямь похитил, но сделал это с ее согласия и одобрения. Матушка и родственники Катрин не желали, чтобы она выходила замуж за Жиля де Ре, внука весьма амбициозного и опасного человека — Жана де Краона. Он воспитывал его с тех пор, как родители маленького Жиля умерли, хотя вернее сказать, не воспитывал, а баловал, ни в чем никогда не отказывая. Жиль привык получать то, что пожелает, и дед не видел в этом ничего предосудительного. Вот и нынче, кроме Катрин де Туар, его внук получил обширное поместье в Бретани в качестве ее приданого, вдобавок к своим и без того немалым владениям. Жан де Краон был вполне доволен, его внук, по-видимому тоже. — Мы расскажем, моя птичка. Ты моя птичка, — Жиль потрепал Катрин по длинным русым волосам. — Ну, не трепи меня, — притворно надулась она, — Почему я птичка? — Потому что ты в моей клетке, и никуда не упорхнешь, — чуть сузил свои темно — карие глаза Жиль. — А вот и упорхну! Захочу и упорхну! — весело засмеялась Катрин. — Это мы еще посмотрим, — обняв Катрин, Жиль поцеловал ее в щеку. — Если я красивая яркая птичка, то ты ворон, — она провела рукой по его блестящим, черным, остриженным полукругом волосам. — черный ворон, потому что темненький. — Пусть так. Но я тебя никуда не пущу. Никогда никогда не пущу, — накрыв своим телом, Жиль вновь поцеловал Катрин, теперь уже в губы. В ответ она обвила его шею своими красивыми белыми руками, одной рукой провела по смуглой спине, касаясь ягодиц. — Жиль… Он пылко целовал ее лицо, поглаживая грудь, живот, бедра. Катрин тихо застонала, и поймав его губы, впилась в них долгим настойчивым поцелуем. Жиль почувствовал, как твердеет его плоть и выпрямился, оторвавшись от требовательных губ Катрин. Быстро избавившись от бре, в которых собирался спать ночью, он снял ночную сорочку и с Катрин. — Иди ко мне, мой ворон, — она крепко обняла его, прижимаясь всем телом, затем широко развела ноги в стороны. Жиль коснулся губами ее подбородка, переместившись к груди, легонько прикусил розовый сосок, провел по нему языком. В ответ Катрин тихо застонала и чуть выгнула спину. Приподнявшись на руках, Жиль вошел в ее белое, горячее и такое податливое тело. С его каждым движением наслаждение Катрин становилось все сильнее, она застонала громче. Чувствуя наступление развязки, Жиль стал двигаться в ее теле быстрее, и наконец с громким стоном излился в нее. Катрин продолжала крепко обнимать его, будто не желая отпускать от себя ни на миг. Жиль, все же, осторожно высвободился из ее объятий и устроился рядом на постели, обняв ее одной рукой за шею. Зевнув, Катрин опустила голову ему на плечо. — Будем спать, птичка? — Жиль вновь потрепал ее по волосам. — Опять трепешь, хоть я и так, наверное, растрепанная, — улыбнулась Катрин. — Да, пора спать. Завтра с утра погуляем в саду? Возьмем вина, фруктов, мяса. Поедим на воздухе. Ты ведь хочешь? Тебе же грустно сидеть все время в замке? — Это отличная мысль — выпить вина и поесть в саду! — глаза Жиля загорелись, — Мне признаться, надоело сидеть дома. В конце концов, мы же не выйдем за пределы крепости. Вот уже пару месяцев Жиль и Катрин проводили время исключительно в замке Шамптосе, даже не выходя гулять в сад. Жан де Краон запретил им покидать пределы крепости, так как опасался, что родственники Катрин могут их обнаружить. Ведь разрешения Церкви на брак еще не было получено, да и будет ли? Он решил, что необходимо поскорее распространить слухи о беременности Катрин. К тому же, эти слухи, вероятнее всего, в скором времени окажутся правдивыми. Его внук с женой не теряли времени даром, не разлучаясь ни днем, ни ночью. Они любили друг друга, и Жан де Краон мог вздохнуть спокойно. Быть может, ему лишь показалось, что Жиль странно смотрел на тринадцатилетнего сына их конюха — красивого белокурого мальчика с ясными синими глазами. Конечно показалось, ведь после свадьбы с Катрин, Жиль ни разу не взглянул в его сторону, а значит опасения и впрямь были напрасными. — А я могу просидеть в донжоне всю свою жизнь, если ты будешь рядом, — чмокнув Жиля в плечо, Катрин прикрыла свои зеленые глаза, — где угодно, только с тобой. Я не могу без тебя.

Замок Тиффож, 1428 год.

— Не покидай меня, Жиль. Пожалуйста. Ты же знаешь, что я долго без тебя не могу, — Катрин обняла и поцеловала своего мужа, бывшего уже не юным шестнадцатилетним отроком, а молодым двадцатичетырехлетним мужчиной с внушительным боевым опытом. Он не мог остаться. Она это знала. Жиль должен был исполнить свой долг перед Францией и королем. Перед настоящим королем Франции, а не самозванным семилетним сыном покойного Генриха V — ого, который наследовал короны Англии и Франции по позорному договору в Труа, подписанному Генрихом с безумным Карлом VI — ым. По странной иронии судьбы, и Генрих V, и Карл VI покинули этот бренный мир в один — 1422-й год, с разницей всего лишь в два месяца. У Генриха остался девятимесячный сын, рожденный его женой, королевой Екатериной — сестрой дофина Карла. Именно маленький Генри становился наследником обеих корон, а регентами при нем были назначены братья Генриха V — ого: Хамфри, герцог Глостер в Англии и Джон, герцог Бедфорд во Франции. Герцог Бедфорд, вероятно, считал Францию своей собственностью, и по-хозяйски распоряжался здесь, весьма жесткими методами приводя жителей к покорности, к тому же, действуя от имени своего малолетнего племянника. Вероятно, он полагал, что таким образом можно оправдать любую жестокость. Вот и нынче, презрев все положения рыцарского кодекса чести, он приказал своим военачальникам захватить Орлеан, несмотря на то, что феодальный сюзерен Орлеана — герцог Карл Орлеанский, кузен опального дофина Карла, вот уже много лет находился в плену в Англии, и не мог защитить свой город с оружием в руках. Орлеан был последней крепостью на пути к Буржу — столице дофина, и если последний бастион падет, то дофину придется бежать из Франции. Это означало, что Франция навеки останется в руках захватчиков и уж более никогда не станет свободной, не получит законного короля, коим должен стать дофин Карл, они все станут рабами ненавистных англичан. Допустить подобного исхода было никак нельзя, им просто необходимо удержать Орлеан! Жиль прекрасно знал, в чем заключается его долг, и он его исполнит. — Я вернусь к тебе, птичка. Обещаю, — нежно погладив Катрин по спине, он поцеловал ее в губы. — Я бы так хотела, чтоб ты был здесь, еще потому что… — запнувшись, она опустила глаза. — Милая, в чем дело? — вопросительно посмотрел на нее Жиль. — Я хочу чтобы ты сразу увидел его… или ее. Жана или Мари… — улыбнулась Катрин, — я так хочу родить его, этого малыша. Хочу чтобы он выжил, а если тебя не будет рядом… — Моя птичка, ты в положении? — крепко обняв Катрин, Жиль закружил ее в воздухе, но спохватившись, осторожно опустил на пол гостиной, — прости, теперь тебе нужно быть очень осторожной. Он помнил, как семь лет назад у Катрин случился выкидыш, а они так ждали этого ребенка. Она плакала и боялась, что Господь больше никогда не пошлет им детей. В течение семи лет детей у них и правда не было, Жиль уже был готов смириться с тем, что наследника у него не будет, раз уж на то воля Божья. Но сегодняшняя новость вселила в него надежду и уверенность, в том, что все будет хорошо, малыш родится здоровым и выживет. Нынче он готов был свернуть горы! Жиль де Монморанси Лаваль, барон де Ре непременно вернется с победой.

Шинон, весна, 1429 год.

Ко двору дофина Карла прибыла какая-то девушка, утверждающая, что она послана Богом, для того, чтобы освободить Францию и короновать дофина. Никто не знал, кто она, но Карл все же решил ее увидеть. Девушку звали Жанна, она проделала большой и полный опасностей путь из Лотарингии в Шинон, где нынче находился дофин. Жиль не поверил, в то, что слабая девушка способна на это, ведь девицы такие нежные, хрупкие, их нужно оберегать и защищать. Но разве сам он познал их множество? Вовсе нет, единственной женщиной в его жизни была его жена Катрин, другие ему были не нужны и совершенно не интересны. Жилю было хорошо с его маленькой нежной птичкой, она была верной, любящий женой, и скоро подарит ему долгожданного ребенка. Впрочем, увидев Жанну из Лотарингии, Жиль изменил свое мнение. Пожалуй, он мог поверить в то, что она послана самим Господом. Лицо у девушки было добрым и открытым, большие карие лучистые глаза блестели, и сама она будто излучала теплый божественный свет. Жиль был рад с ней познакомиться и узнать поближе. Жанна была приветлива и общительна, казалось и она прониклась к нему дружескими чувствами и доверием. Вскоре ко двору прибыл и молодой герцог Жан Алансонский, пять лет проведший в плену у того самого регента Франции — Джона Бедфорда. За его свободу герцог Бедфорд запросил огромную сумму выкупа в двести тысяч золотых экю. Жан Алансонский все еще выплачивал свой выкуп, и посему не имел права принимать участие в битвах. Жиль помнил его прелестным, похожим на котенка юношей с чуть припухлыми детскими щеками и огромными зелеными глазами. Таким он был, когда в пятнадцатилетнем возрасте участвовал в своей первой битве при Бруссиньере, но вторая битва при Вернее обернулась для него заточением в плену регента. Нынче же, он выглядел возмужавшим, повзрослевшим, но все таким же прекрасным, быть может, даже еще прекраснее, чем прежде. Жиль невольно любовался его золотисто-каштановыми волосами, большими изумрудными глазами и красиво очерченными алыми губами. Пожалуй, такое сокровище могло стоить даже больше, нежели двести тысяч экю. От его взгляда не укрылось и то, что девица Жанна также любуется им, возможно в ее молодом сердце разгорелся огонь любви или страсти? Как бы там ни было, Жан Алансонский был счастливо женат на дочери герцога Карла Орлеанского, которую тоже звали Жанной. Англичане держали Орлеан в осаде, но пока он ничего не мог сделать, для того, чтобы помочь вырвать из рук врага город, принадлежавший его тестю. — Ты прекрасно выглядишь, Жан, — улыбнулся Жану Жиль, чуть задержав взгляд на его губах, — Кажется, плен пошел тебе на пользу, — негромко рассмеявшись, он даже не задумался, о том, что его слова звучали, как совершеннейшая бестактность по отношению к герцогу Алансонскому. — Благодарю, — слегка нахмурился Жан, — впрочем, у меня есть дела, прошу меня простить. — Я сказал глупость. Прости меня, — Жиль положил руку ему на плечо, — Не уходи. Скажи, что ты думаешь об этой девушке — Жанне из Лотарингии? Мне она понравилась, думаю, что она и впрямь искренне желает помочь Карлу и прогнать англичан. — Конечно, она хочет прогнать их и короновать Шарло! — лицо Жана просветлело, — она замечательная, и уже многое умеет. Я подарил ей коня. Жаль, я пока не смогу участвовать в битвах. Но как только выкуп будет выплачен, мы будем сражаться вместе! — Да уж, этот негодяй ободрал тебя, как липку, — усмехнулся Жиль, — но ты того стоишь. Я бы запросил за тебя такой выкуп, который бы не смогли собрать никогда. — Ну что за вздор, Жиль? — раздраженно спросил Жан, — я не желаю это обсуждать. — Понимаю. Ты прав, сегодня я несу несусветную чушь. Но мы обязательно будем сражаться вместе, и победим. Я верю в это, Жан. Дофин Карл поручил Жилю важную миссию — безопасным путем провести войско до Орлеана. В Жанну Карл тоже поверил, впрочем другого выхода у него просто не было.

Орлеан, май 1429 год.

— Что за мальчишка, Жиль? — боевой соратник Жиля — Потон де Ксентрай внимательно вгляделся в лицо английского юноши, на вид которому было не больше пятнадцати-шестнадцати лет. Было невозможно не отметить, что юноша обладает весьма привлекательной внешностью — большими голубыми глазами, русыми волосами и белоснежной кожей. Так же, он понял, что этот мальчик был отнюдь не знатного происхождения, судя по одежде простого лучника, а участь английских лучников, попавших в плен была предрешена заранее. — Мой пленник, — ответил Жиль, потрепав мальчика по голове, — его зовут Уилл. Уиллу, видимо, не очень понравился этот жест, дернувшись в его руках, он резко отвернул голову в сторону. — Эй, не дергайся, стой спокойно, — Жиль крепче сжал его предплечье. — За него заплатят выкуп? — с сомнением в голосе спросил Ксентрай. — Не знаю, да меня это и не интересует, — усмехнулся Жиль, — я оставлю его себе. — Как знаешь, дело твое. Он кажется, лучник? — Лучник. Бывший. — Глаза Жиля сверкнули зловещим огнем, тонкие губы исказила кривая усмешка. — Сам это сделаешь? — вопросительно приподнял бровь Ксентрай. — Конечно. А ты думал, я доставлю удовольствие кому-нибудь другому? — рассмеялся Жиль. — Жанна бы этого точно не одобрила, — задумался Ксентрай, — Она говорит, что нужно быть милостивым к побежденным. — Я очень уважаю Жанну, она чудесная девушка с добрым сердцем, но таков обычай. А я чту обычаи, — губы Жиля вновь тронула недобрая усмешка. — Орлеан освобожден! Мы сделали это! — лицо Жанны озарила восторженная улыбка. — Благодаря тебе, Жанна, — ответил Жиль. — Без тебя бы ничего не было. — Нет нет, в этом не только моя заслуга. Мы все это сделали. — Но нынче нужно заняться последствиями победы, — облизнул губы Жиль, — пойду проведаю кое-кого. — Я слышала, что ты взял в плен юного лучника? — чуть нахмурившись спросила Жанна, — Прошу… будь милосердным, Жиль. — А разве я не милосерден? Его семья бедна и выкуп заплатить за него не смогут. Я возьму его себе, и буду заботиться о нем. — Ты понимаешь о чем я, Жиль, — опустила глаза Жанна, — Я думаю, что… герцог Алансонский бы так не поступил. — О, Прекрасный герцог! Конечно, перед ним не может устоять никто — ни ты, ни придворные дамы, ни Бедфорд, черт бы его побрал! Жиль был раздражен. Сравнение с Жаном Алансонским задело его самолюбие. Он ненавидел, когда его с кем-либо сравнивали. Дед всегда внушал Жилю, что он самый лучший, самый красивый, самый смелый и отважный. Возможно, он был таким лишь для деда и Катрин? Что бы она подумала, увидев герцога Алансонского? Неужто влюбилась бы? Жиль что есть силы сжал кулаки. Ему было плевать на то, что сделал или не сделал бы Жан Алансонский. Он сделает то, что пожелает. — Прости, Жиль. Я вовсе не это имела в виду. — Жанна виновато улыбнулась. — Не нужно чертыхаться, прошу тебя. Такой счастливый день, не будем его омрачать. — Это ты меня прости. Я был груб, — улыбнувшись в ответ, Жиль положил ей руку на плечо. — Ну, вставай, пошел! — Жиль грубо вытолкнул юного Уилла из своего походного шатра. — Пустите меня… — тихо проговорил Уилл, — он воевал на территории Франции уже два года, с четырнадцати лет, и понимал французскую речь, даже мог изъясняться на французском языке. Он прекрасно знал, что никто не заплатит за него выкуп. Семья Уилла едва сводила концы с концами, и надеяться ему было не на кого. Что ж, раз уж надежды нет, так пусть Господь поможет ему принять смерть с честью. Быть может, он и впрямь совершил грех, что ушел воевать во Францию, в чужую для него землю, не нужную ему. Он скучал по Англии, по отцу с матушкой, по братьям и сестрам. Но ведь Франция нужна его королю, ему говорили, что юный король Генрих имеет все права на французский трон и по праву считается королем Англии и Франции. Он не знал, так ли это, да и не желал знать. Лучникам неплохо платили, он мог себя обеспечить, и заработав деньги, надеялся вернуться к своей семье. А еще, там его ждала Элизабет, Бетти. Та, с которой он дружил с самого детства, которой обещал вернуться и сыграть свадьбу. Увы, кажется, его надеждам и мечтам не суждено было исполниться. Этот французский военачальник, взявший его в плен, с волосами цвета вороного крыла и темными глазами, пугающими своей глубиной, должно быть, собирался его убить. Зачем ему нужен бедный лучник, который даже не сможет заплатить за свою свободу? — Позвольте помолиться, милорд… прошу… — с трудом проговорил Уилл, увидев перед собой деревянный пень, на который ему предстояло положить голову. — Помолись, малыш. Какой у тебя милый акцент, — ухмыльнулся Жиль. Встав возле пня на колени, он обратил свой взор к небесам, моля Господа спасти его душу, простить грехи и смилостивиться над его родными. Бетти, скорее всего, уже и забыла о нем, встретила другого, того, кто всегда будет рядом. — Довольно, — взяв кисть правой руки Уилла, Жиль положил ее на пень. Уилл непроизвольно сжал руку в кулак. Он не понял, отчего на пень положили его руку, а не голову. — Нет, мальчик. Не сжимай ее, — приказал Жиль и выпрямил два пальца на его руке — указательный и средний. — Что Вы… делаете… милорд? — глаза Уилла расширились от удивления, но спустя мгновение пришло осознание, что именно намерен сделать его пленитель. Он слышал легенды о лучниках Азенкура. О том, как покойный король Генрих V предупреждал их, что ежели они попадут в плен к французам, то их участь будет незавидной, и они никогда более не смогут стрелять из лука. Но подобным рассказам он никогда не предавал значения, не задумывался о них, ведь его-то точно должна миновать сия чаша. Уилл больше не сможет стрелять, а ведь ничего другого он делать просто не умел. Искусству стрельбы его обучали с самого детства, и в этом мальчику из бедной крестьянской семьи очень повезло. С помощью своего ремесла он мог заработать деньги и помочь своим родным. Мальчик часами стоял с камнем в вытянутой руке, тренируя силу и выносливость. Но он знал, что в будущем его упорство будет вознаграждено сторицей и не роптал, хоть и хотелось играть, беспечно бегать с мальчишками по лугам, купаться в речке. У Уилла был прекрасный учитель, на обучение которому жители деревни отдавали своих сыновей. Вдруг он вспомнил, что и учитель тоже говорил о жестокости, с коей поступают французы с плененными лучниками. Как он мог забыть об этом, неужто он думал, что неуязвим? — Милорд… — прошептал Уилл, не понимая, что же для него хуже — навсегда лишиться возможности стрелять из лука или умереть. И то, и другое казалось одинаково страшным испытанием. Ему было шестнадцать лет, он хотел жить. Но как жить калекой? — Тихо. Отныне ты не сможешь проливать французскую кровь, — левой рукой прижав кисть Уилла к пню, правой Жиль вытащил из ножен свой меч и быстро отрезал им оба его пальца. Алая кровь мгновенно окрасила поверхность пня. Поначалу, Уилл не почувствовал ничего. Лишь взглянув на кровь, заливающую пень, он ощутил острую боль, пронзающую руку, в глазах потемнело, и лишившись чувств, он упал к ногам Жиля. Уилл очнулся от того, что у него сильно болели пальцы правой руки — указательный и средний. Лежа на жестком походном ложе, он поднес ладонь к лицу, и в ужасе обнаружил, что этих пальцев у него нет. Вместо этого, ладонь была перевязана белой тряпкой, а на руке осталось всего лишь три пальца. Внезапно, он вспомнил все, что с ним произошло вчера. Молодой французский военачальник, с черными, как омуты глазами, взявший его в плен, острая, прожигающая насквозь боль, пень, окрашенный кровью. Насмешливый голос этого военачальника, которого называли Жилем: «Отныне ты не сможешь проливать французскую кровь…» Но ведь он вовсе и не стремился ее проливать, если бы только у него была возможность остаться со своей семьей, он бы с радостью остался и никогда бы не видел земель Французского королевства. Увы, подобной возможности у него не было, а нынче у него не осталось ничего. Он более не сможет стрелять из лука. — Проснулся, мальчик? — Уилл вновь услышал знакомый насмешливый голос. Тот самый. — Ну, поднимайся, нечего валяться. Мы уезжаем. — Милорд… — тихо проговорил Уилл, — за меня не смогут заплатить… никогда… я говорил Вам. — Даже если бы и смогли, так что же? — рассмеялся Жиль, — я ведь тоже говорил, что не собираюсь тебя отпускать. Теперь ты мой. — Зачем… — только и смог вымолвить Уилл. Он чувствовал, как голова наливается свинцом, веки тяжелеют, а тело будто проваливается в пропасть. Казалось, что сил подняться у него совершенно не было. Быть может, лучше было бы просто умереть… прямо сейчас. — Потом узнаешь зачем. Вставай же! — взяв его за плечи, Жиль посадил Уилла на постели, затем резко поднял на ноги и крепко ухватился за его предплечье, — идем, в повозке поспишь.

Замок Тиффож, июль, 1429 год.

— Посмотри, у нее твои глаза, такие же темные, — Катрин осторожно вручила Жилю сверток с их маленькой новорожденной дочерью. — Наша Мари прекрасна, — глядя на дочку, улыбнулся Жиль, — Теперь у меня две птички. И один птенец… Жиль радовался рождению здоровой дочери, но еще больше он радовался предстоящей ночи. Он исполнил свой долг перед Францией и королем, и нынче желал ненадолго отдохнуть от ратных подвигов. После снятия осады с Орлеана, французские войска освободили несколько городов на Луаре, и в конце концов, законный король Франции Карл VII получил свою долгожданную корону под сводами старинного собора в Реймсе. А Жиль получил жезл маршала Франции. Дед по праву мог им гордиться! Казалось, чего еще можно было желать для полного счастья? У него была красивая и любящая жена, здоровая дочь, если Господь захочет, то подарит ему и сына. А кроме того, у него был английский пленник — милый и нежный голубоглазый юноша с белой кожей. Пока Жиль участвовал в походах, юный Уилл прислуживал ему, выполнял его поручения, с чем справлялся весьма успешно, несмотря на отсутствие двух пальцев на правой руке. Но нынче, когда походная жизнь временно подошла к концу, он с чистой совестью мог приступить и к более приятным вещам. Стоя на коленях, Уилл усердно молился Господу, моля его о том, чтобы он смилостивился над его близкими — матушкой, отцом, многочисленными сестрами и братьями. Он знал, что им больше никогда не суждено его увидеть, что более он ничем не сможет им помочь и облегчить их нелегкую жизнь. Заниматься своим ремеслом он теперь не сможет, и сам он отныне был пленником без надежды на освобождение. Но, вероятно это было даже к лучшему? Ведь, освободи его барон де Ре, то что бы он стал делать? Уилл отчетливо понимал, что навеки останется в заточении во Франции, во власти барона де Ре. Ему ничего не оставалось делать, как смириться со своей незавидной участью. Тем более, что барон недурно с ним обращался, еды у него было вдоволь, а вернись он домой, неизвестно как бы встретили его матушка с отцом. Ведь именно отец желал сделать из него лучника английского войска. Родители надеялись на него… на его будущее жалованье. Быть может, они и вовсе бы не обрадовались его возвращению калекой. Золотистое пламя свечи чуть заметно колыхнулось в окутывающей темноте маленькой комнатки, послышался скрип открывающейся двери. Оглянувшись, Уилл увидел зашедшего в комнату Жиля. — Милорд… — все еще стоя на коленях, склонил голову Уилл. — Сказал же тебе, не ми — лорд, а монсеньор. Учись говорить правильно, ты не в Англии, и никогда больше ее не увидишь, — подойдя к Уиллу, Жиль рывком поднял его с колен и грубо швырнул на постель. Затем, схватил за ворот рубахи и резко рванул ее вниз. Услышав треск разрываемой ткани, Уилл почувствовал леденящий кровь ужас, он понял, что его господин собирается сделать с ним нечто страшное. — Мон…сеньор? — умоляюще посмотрел на Жиля Уилл, — что Вы хотите… — Сейчас узнаешь, — ухмыльнулся Жиль. Вытащив из-за пояса кинжал, он приставил его к обнаженной шее Уилла, в его темных глазах горел зловещий, прожигающий насквозь огонь. Уилл понял, что нынче и впрямь пришел его смертный час. Господин желал убить его. Что ж, вероятно он это заслужил. Благо, он успел помолиться о благополучии тех, кого любил. О своей же душе — не успел, и барон не даст ему такой возможности. Теперь уже не даст. Прикрыв глаза, Уилл зашептал слова предсмертной молитвы, ведь он был все еще жив. — Делай, что я скажу, не то отправишься к дьяволу, и молитвы не помогут! — отбросив кинжал в сторону, Жиль быстро развязал его шоссы, снял и швырнул их на пол. Спустя мгновение, он чуть приспустил и свои. — О Боже! Монсеньор! Please! Пожалуйста! — Уилла охватила жуткая паника, сдавившая грудь, не дававшая свободно дышать. Теперь он понял, чего именно желал барон де Ре. Он вновь ошибся относительно его намерений. Каждый раз он считал, что его господин желает убить его, но ошибался. Смерть обходила его стороной. Но, то что хотели сделать с ним сейчас, пугало даже больше, чем смерть. — Заткнись! — щеку Уилла обжег сильный удар ладони Жиля. — Я приказал тебе говорить только по французски, чтобы я более не слышал английскую речь. Не трепыхайся, иначе сдеру с тебя кожу, а это намного больнее, — недобрым смехом рассмеялся Жиль. Прикрыв глаза, Уилл дотронулся до своей пылающей от удара щеки. Он вовсе не желал, чтобы с него содрали кожу, ведь это и впрямь должно было быть намного больнее того, что возжелал сделать барон. Уилл не чувствовал отвращения к своему господину, ведь барон де Ре был красивым, сильным мужчиной, хотя и имел весьма стройное телосложение. Но мысль, о том, что он будет обесчещен, совершит содомский грех, хоть и не по своей воле, была невыносимой. — Монсеньор, прошу Вас… — прошептал Уилл, — не будьте так жестоки. — Боишься, малыш? — накрыв его своим телом, Жиль завел его руки за голову и сжал их до боли в запястьях. — А скольких наших женщин обесчестили ваши солдаты? А быть может, не только женщин? — Усмехнувшись, он впился губами в его шею, оставив поцелуй — укус, прижался к губам, целуя долго и жадно. Наконец, оторвавшись от губ, и сев между ног Уилла, он смочил слюной свою вставшую, возбужденную плоть. Затем, согнув в коленях и разведя его ноги в стороны, Жиль резко вошел в него, начав быстро двигаться в его ослабевшем теле. Глаза Уилла наполнились слезами, не только от жгучей боли, пронзившей тело, но и от обиды. Ведь он никого и никогда не бесчестил, даже не имел близости с женщиной, а не то, что с мужчиной. Он всего лишь пару раз целовался с Бетти, а нынче его тело подвергалось надругательству. Оставалось лишь терпеть, чуть ли не до крови закусив губу. Сделав пару последних резких толчков, Жиль излил страсть теплым семенем в тело Уилла, извлек свою плоть и поднялся с постели, завязывая шоссы. Услышав удар захлопнувшейся двери, Уилл взял одеяло, валявшееся на полу возле кровати, и прикрыл свою наготу. Ему было стыдно и больно от того, что произошло, от осквернения, которому господин подверг его тело, но иной судьбы у него не было. Да и быть не могло. Он понял, что лучше просто привыкнуть и смириться, чем ежеминутно страдать и тосковать, воображая, какая жизнь была бы у него, останься он в Англии. С этими невеселыми мыслями, Уилл провалился в тревожный, беспокойный сон.

Тиффож, 1435 год.

— Мамочка, почему ты плачешь? — Ничего, любовь моя. Все хорошо. Мы уезжаем. — Катрин вытерла текущие по щекам слезы. — Куда? — спросила прелестная черноволосая девочка, с большими темно-карими глазами. Маленькой Мари было шесть лет, и она была так похожа на отца. Лишь бы ее душа ни оказалась такой же черной. Катрин знала, что она должна уехать и спасти дочь, пока не стало слишком поздно. Ее девочка не должна видеть того, что происходит в их замке, не должна видеть оргии своего отца, кровь на его руках, слышать крики детей, подвергающихся насилию, а затем жестокой смерти. За прошедшие шесть лет ее муж превратился в чудовище, по приказу которого его слуги похищали детей из окрестных деревень и отдавали своему господину для извращенных утех и изощренных убийств. К тому же, Жиль увлекся алхимическими опытами и колдовскими практиками, в доме, то и дело появлялись подозрительные личности. Сердце Катрин сковывал леденящий страх, но она боялась не за себя, а за обожаемую дочь, свою маленькую очаровательную Мари. Она помнила, что все началось с юного пленного английского лучника. Быть может, Жиль заглядывался на юношей и раньше, но ей не было ничего об этом известно. Возможно, после смерти Жана де Краона, он почувствовал свою полную безнаказанность, хотя и дед никогда, ни в чем его не ограничивал. Бывший лучник Уилл до сих пор прислуживал в их замке, но в качестве мальчика для утех он хозяина более не интересовал. Больше он не был юным и свежим, ему минуло двадцать два года, а Жиль любил юношей помоложе. Его место занял дальний родственник — Роже де Бриквилль, шестнадцатилетний нормандский дворянин, как и многие, разоренный английским нашествием. Он пользовался полным доверием Жиля и принимал участие во всех его оргиях и опытах, и даже помогал выискивать детей для удовлетворения его ужасных потребностей. Но, самым жутким обстоятельством было то, что Жиль решил выдать Мари за него замуж. Катрин не могла позволить этому случиться. Ей нужно было уберечь дочь от воли безумного отца во что бы то ни стало, не позволить своей милой Мари сгинуть во мрачном темном сумраке Тиффожа навсегда. Она не могла повлиять на решение Жиля, но могла бежать от него, забрав с собой дочь. Иногда, они все еще делили ложе. Порою, на руках Жиля, ласкающих ее, оставались следы крови его жертв. И даже в такие моменты она не чувствовала к нему ненависти, огонек любви и надежды еще теплился в ее измученным сердце. Катрин молила Господа о сыне, в глубине души надеясь, что, быть может, рождение сына и наследника изменит нрав ее безумного мужа, ее черного ворона. Когда ее Жиль успел так измениться? Но, вполне возможно, что он был таким всегда, а она просто не замечала, либо не желала этого замечать. Может быть, ужасная казнь на костре его боевой соратницы Жанны, Орлеанской Девы, с которой он воевал против врагов бок о бок, повлияла на его душевное равновесие? Нет, он не любил Жанну как женщину, Катрин была уверена в этом. У нее не было повода для ревности. Скорее всего, Жиль любил Жанну как своего близкого друга и соратницу. Да и сама Жанна, как говорил Жиль, любила другого человека. Но ее казнь, и нежелание Карла VII-ого помочь Жанне сломило его, он был разочарован в своем служении на благо Родины и короля. Но ведь Катрин была рядом, она любила его и подарила ему прекрасную дочь, которую, как ей казалось, он тоже очень любил. Так как же любящий отец мог поступать так жестоко, обрекая свое дитя на жизнь в аду? Теперь мы всегда будем вместе. Всегда всегда. Обещаю! — Мы поедем туда, где нам будет хорошо, милая. Мы должны пожить отдельно от твоего отца. Так нужно, любовь моя, — Катрин обняла дочь и постаралась улыбнуться сквозь слезы. — Ты не можешь увезти Мари. Она моя единственная дочь, и принадлежит мне. Ты тоже принадлежишь мне, но тебя я не держу. Можешь упорхнуть, ежели желаешь, моя птичка. — Сидя в кресле у камина, с фужером вина в руках, Жиль задумчиво глядел на рыжие языки пламени, пляшущие в нем. — Я могу. И я это сделаю. — Катрин старалась придать своему голосу твердости. Много лет она готова была смириться с чем угодно, лишь бы всегда быть с Жилем. Много лет она не могла без него, но нынче все было иначе. Теперь она была не одна, и прежде всего должна думать о Мари. — Я не могла без тебя, Жиль. Так долго не могла… — глаза Катрин наполнились слезами. — Но нынче я могу. Я без тебя могу. Но не без дочери. И я не позволю тебе превратить ее жизнь в ад, в какой ты превратил мою. Ничего не ответив, Жиль продолжал молча глядеть на огонь в камине. — Не молчи. Ответь мне, — огромным усилием воли она подавила желание разрыдаться. — Всем станет известно о твоих злодеяниях! Ежели не отпустишь дочь, я за себя не ручаюсь. Клянусь, я это сделаю! — Катрин овладевало отчаяние. — Неужели? — приподнял бровь Жиль. — Ты хочешь мне помешать? Ты убьешь меня? Так же, как этих несчастных детей? — опустившись на колени, она прижалась губами к его руке. — Убей меня, но молю, пощади Мари! Умоляю, Жиль! Ради того, что было. Ради нашей былой любви, ради того дня, когда ты посадил меня на коня и увез к себе… много лет назад. — Можете ехать, — погладив Катрин по волосам, он внезапно сжал их на затылке и откинул ее голову назад, — Вы поедете в Пузож, и будете находиться там. Вы не сможете уехать без моего разрешения. — Я согласна, — вздохнула Катрин. Замок Пузож был вполне комфортным местом для проживания. Она готова была убежать хоть на край света, лишь бы уберечь Мари от ужасной участи. — Что ж, лети моя птичка, — усмехнулся Жиль, — я выпускаю тебя из клетки. — Благодарю тебя, Жиль. Ты должен знать, что я всегда любила тебя… и всегда буду, — поднявшись с колен, Катрин покинула опочивальню мужа. Она не лгала ему. Она знала, что всегда будет любить своего черного ворона, и никогда не скажет о нем ни единого дурного слова. Даже, если правда о его злодеяниях станет известна всем и каждому. Она не сможет солгать перед Господом и объявить его невиновным в тех ужасных преступлениях, что он совершал, но и порочить его имя не станет никогда, даже под страхом смерти. Но отныне она будет далеко, и дочь станет единственным смыслом ее жизни.