Да-да

Обтянутые белым пальцы уверенно обследуют пенис, мошонку. В этих движениях не было ни капли романтики, эротики — работа у человека такая. Однако... однако что-то неуловимое романтичное в седеющих висках упрямо черной копне волос определенно есть. Руки тянутся к выбившейся из зачеса пряди, пальцы заправляют её за ухо. Бледно-голубые глаза приглашают утонуть. И я тону, втягивая бесформенный шторм в лёгкие. Борода мнется под взмокшими ладонями, притягивающих сомкнутые губы ближе. Чувствую на языке, как тают крошки, наверно, тёмного шоколада. Перчатки сцепляют свисающие на лицо волосы к затылку, чувствительное ухо прижимают к мохнатой щеке: — Ложись. — Что? — Ложитесь на бок, — вокруг было всё таким неясным, словно местная погода. Разве что совершенно чётко выделялся колом стоящий член, подрагивающий в ожидании. Неловко свернувшись калачиком на кушетке и зажмурив глаза, лишь надеюсь на больную фантазию. Но влажный латексный палец, аккуратно нажимающий на анус, как и нетерпеливое покашливание отца где-то за спиной убеждают в реальности происходящего. Через какую-то пелену различаю звон, похожий на шлепок. Под перепалку едва знакомого вкрадчивого, и раскатистого, определенно принадлежащий отцу, голосов постепенно приближалось непонимание. Услышанные слова не желали укладываться в голове. Осознаю только боль.

***

Юный альфа не слушал, только смотрел на розовые губы в обрамлении тёмных волос бороды, вцепившись взглядом за небольшой дефект в ряду белых зубов. Резко поддавшись вперёд и упав на колени между широко расставленными ногами, провёл ладонями под медицинским халатом. Вспыхнувшая щека теплом давит на стесненную грудь, волосы неуверенно проскальзывают сквозь пальцы, дрогнувших от внезапного заявления: — Ты нужен мне! Под взглядом, подразумевающего абсолютную серьёзность, омега измученно кривит губы в ухоженную бороду и неопределённо мотнул головой, безвольно опустив руки. Альфа не слышит, чувствует щекой вырвавшиеся вздох из груди: "Прости", невесомое касание желанных рук отбрасывают на другой конец кабинета, к двери. Под гул торопливых шагов, разносящихся по коридору, омега, осунувшись, шумно вдыхал в сложенные ладони, всё ещё ощущая мягкие пряди между пальцев. — Кто тебя так? — Я упал. Григорий легонько потрепал по уже обработанной разбитой скуле сына, отчего тот ожидаемо шикнул и отвернулся. — Какой ты неуклюжий в последнее время, — примирительно взъерошил мелкие кудри, чем только больше распылял юношеское негодование, и невзначай оглядел крыльцо школы. Не заметив и не учуяв ничего интересного, подхватил под руку Пересвета, практически сразу вырвавшегося, и направился к припаркованной неподалеку машине. Пока под боком язвительно фыркали в ответ на повседневные вопросы о школе, мужчина силился понять в какой момент его сын охренел и вообще берега попутал. Но из задумчивости выдернул, окатившей с ног до головы порыв... Вдох-выдох. Быстрым движением, насколько позволял возраст, мужчина закидывает уже так давно не пушинку-сына на плечо и, кряхтя, метнулся по недавно подстриженному газону к машине. Пересвет от неожиданности позволил без пререканий усадить себя на заднее сидение и подал голос только в паркинге под домом: — Совсем ебнулся, старик, — громкий хлопок двери позади не удивляет, лишь трясущимся руками мужчина обхватывает себя и лбом вжимается в пластик руля. Из салона едва слышен вой, или очень близкое к этому. В ушах лишь ускоренный ритм сердца, не обращая внимания на громкую, очень неприличную музыку из глубин детской, Григорий трёт под водой уже красные ладони. С пустой головой, но полной грудью боли идёт своим ходом готовка ужина. Выпуская в узкий коридор поток звуков, Пересвет зашёл на кухню и забрал свою порцию, молча ушёл с ней обратно. Григорий ковырял еду в тарелке и удивлялся, в очередной раз, превратностям судьбы: когда-то, в суде, он рвал волосы на себе и не только в борьбе за право хотя бы видеться с сыном — даже представить не мог, как будет жить без звонкого смеха, любопытных и глупых вопросов, да и, в конце концов, любви. Оказывается, может. Договорённость с Евгением, бывшим мужем и отцом их ребёнка, на выходные с Пересветом, давно приобрела крайне условный характер. Он уходил утром и приходил вечером — бесполезно спрашивать куда, и Григорию оставалось довольствоваться некоторыми сведениями извне, слава технологиям и соцсетям, позволявшим облегченно вздыхать. Для зрелого мужчины не является загадкой такое отношение сына, но знание никак не помогает смириться. Как добиваться понимания у зеленого юнца, слушающего только эмоции, когда даже он не захотел? Коллега, с которым связывало общее дело, друг, с которым не было секретов, муж, с которым прожили дцать лет. Так уж получилось, что сложившиеся ситуация требует виновного и Григорий идеально подходит. Как бы то ни было смешно и противно, но только один человек, считай соучастник, способен прочувствовать несправедливость всего происходящего. Истинный, который младше родного сына, истинный, который заставляет прятаться, истинный, который является началом конца.