Да-да

Хоть это и четвертый этаж да и свет выключен, но омега всё равно прячется за кружево занавески, вглядываясь в мутное пятно силуэта, смазанного ночью. Разносятся вульгарные слова и трезвучья по мрачным стенам домов. Гнусавый голос заглушает песней несколько других грозных, надрывая до хрипоты связки. Нерабочие фонари углубляют фигуру в черноту, что мешает нормально прицелиться соседям, желающим угостить бутылкой незваного гостя. Допев, он замолк — повисла трепетная тишина. Кто-то блаженно сомкнул глаза и отдался долгожданному сну, но невидимые струны всё испортили. Силуэт резво срывается с места, выбегая из двора, от двух других громоздких. Омега так и стоял у окна, зажав несколькими пальцами тюль. Пока соседи расходились, он неотрывно смотрел туда, где совсем недавно был самый желанный для него человек: альфа, истинный, уже не ребёнок, но и не взрослый. Во время течки последнее практически не учитывалось, поэтому рука, до этого давящая на поясницу, соскользнула ниже. «Бывший» — простой и понятный статус. Что бы вы не прожили вместе, теперь это никого не волнует, и вас в первую очередь. — Он не хочет тебя видеть, — сказал «бывший». — Совсем. Григорий не мог решить, что ему хочется — реветь, кричать или бежать — поэтому ничего не делает, продолжая размешивать палочкой неоправданно дорогое кофе. Он бы и молчал подольше, если бы не знал слабенькое терпение Евгения. — Понимаю. — Понимаешь? — кажется, вспыхивает Евгений. — Понимаешь?! — определённо, вспыхивает. Григорий погладил бы столь родные высокий лоб и сильную шею. Но с бывшими так не делают, поэтому он просто хлюпает горячим напитком. Щемящая нежность насильно выдавливалась обидой, может быть ненавистью... не смог смириться с собственным статусом. Конкретно Григорий не просил для себя такого, даже не так — умолял об обратном. "Годы дружбы и любви совершенно не котируются с мигом" — злобно подумал и резко поставил стаканчик на столик, разливая немного липкой жидкости на пальцы и гладкую поверхность: — Да, — по некому наитию давит туловищем на столик и обдает кофейным дыханием в некогда любимое лицо напротив. — Катитесь к чёрту. Евгений открыл было рот, но так и клацнул зубами без слов, а Григорий рваными движениями начал собираться и, наконец, встал с намерением покинуть кондитерскую. Сжатой в кулак ладони неуверенно касаются: — Гриня, прости. Сядь обратно, — почти как раньше. — Не для этого сказал... Сядь уже! Надо понять в чём причина и... Редкие разговоры с бывшим растаскивают развалины когда-то великих чувств, а каждая встреча с сыном стремительно увеличивает пропасть. Из недавнего. Мужчина уже какое-то время наблюдал за окрепшей из-за тренировок спиной, сгорбившиеся над уроками: кудри покачивались в такт чему-то невнятному в круглых наушниках, пальцы вдохновленно щёлкали у лица. Набравшись смелости, он походит вплотную, что даже мог различать некоторые слова песни, и едва касается загривка. Пересвет дёрнулся, и мужчина вознамерился убрать руку прочь, но её перехватила немного влажная ладонь. С затаившиеся страхом Григорий поддался требовательному жесту и позволил любопытному носу затянуться запахом кожи от запястья до сгиба локтя. По взгляду понял — знает. — Шлюха, — как факт из википедии озвучивает. Больше ни за этот вечер и ни на следующий день, да и ни через недели они не говорили. Экран давит синим светом на глаза, проникая глубже. Казалось, что как этого будет мало, то обязательно настанет очередь души. Григорий резко откинулся на спинку стула, скинул очки на бумаги. Ничего, блять, хорошего в них нет. Ладони старательно мяли уставшее лицо, с губ слетело нечто похожее на сдавленное мычание. Надвинув очки обратно, мужчина посмотрел на крошечные цифры в углу монитора. "Время кофе! " — из столешницы на плоскости белого дерева материализуются глиняная кружка, пакетик кофе тройного обмана и половина плитки тёмного шоколада. Не успела порция десерта растаять до горечи в тёплом рту, как встала в горле — треснул оконный стеклопакет. И Григорий готов поклясться, что расслышал чьё-то: “Ой”. Всё же проглотив шоколад, мужчина настороженно подошёл к окну. — Любовь моя, — внизу переминается долговязая фигура. — это я! Мужчина беспощадно похоронил яркую, такую мальчишескую, улыбку под жалюзи и вернулся к работе, так и оставив на краю стола полную кружку и раскрытый шоколад, отрешенно подумав о замене окна. Или вообще перенести кабинет, эдак на этаж десятый... если такие клиники существуют. Тарабанил дождь, но ему составляла конкуренцию знакомая, к всеобщему горю двора, гитара. Как обычно, омега стоял в комнате с выключенным светом и держался на некотором расстоянии от окна — нет смысла пытаться рассматривать мальчишку в борозды капель. В руке смартфон, а в нём краткое сообщение: "Папа умер, уезжаем на похороны." Стену ливня пробил свет из открывшиеся двери. Мокрый буквально до нитки незваный гость поравнялся с человеком, придерживающего ту самую дверь, но не спешащего пропускать внутрь. — А-а, к чёрту, — не смотря на высохшие слёзы, он широко улыбался, пропуская, наконец, в парадную. Пытаясь слиться с обоями на кухне, юный альфа вжался в табуретку. Безразмерная футболка с кричащими фразами, рваные на коленях джинсы и разные тупые носки, где-то сбоку испорченная гитара — выходило не очень. Пружинистыми движениями омега передвигался по кухне, бодро подмешивая кофейную смесь в турке. По маленьким белым чашкам расплескалась крепкая жидкость, от одного аромата которого вяжет во рту. Касаясь белой рубашки, гость тревожно всматривается в волнующие глаза — в ответ лишь улыбка. Не обращая никакого внимания на кофе, он рассеянно проводит по ухоженной бороде к затылку, подпёр ладонью челюсть и частично обхватил плоское ухо, но его шлепком отталкивают. Колени прижимают вплотную к табуретке, заставляют раздвинуть обтянутые джинсой длинные ноги. Егор прищуривается и пытается разглядеть лицо Григория, но падающая тень всё портила. Красивые ладони заводят мокрые локоны за спину, стягивая до легкой боли в затылке. "Пятнадцать или шестнадцать?" — ничего не решающий вопрос возник в голове омеги. — "Вроде шестнадцать..." — всё же удовлетворённо отметил в ответ. Вдогонку, правда, брошена мысль: "А какая, впрочем, разница, так и так — пизда!" Смазливое личико непривычно жжёт и краснеет от столь длительного контакта с бородой, но поцелуй углубляется и углубляется. Альфа теребит ткань рубашки на боках, задыхаясь — если вдохнёт… Остатки воздуха выбились из лёгких, глаза не верили: желанный омега резко осел, чем-то страшно хрустнув, на колени между ног, поднеся лицо слишком быстро к заметной выпуклости. Егор кусает губы до боли и рвано вбирает всё больше яда, уже циркулирующего по организму. Картина предельно однозначна даже в размытых очертаниях: настойчивые пальцы стискивают бёдра и массируют жёсткими широкими движениями, обхватывая член под тканью, полуоткрытые губы прижимаются к полоске кожи между ремнём и задёрнутой футболки. — Надо снять одежду, — ремень звякнул. — заболеешь... С большей уверенностью альфа ласкает лохматые щёки, щекочет уши, сдавливает жилки на шее. Глаза напротив пеленой прячут стёкла очков, но стянув их, он опешил — от прежней ясности голубизны ничего не осталось. Очки полетели куда-то на стол, упирающегося в оголённый бок. Язык смаковал тонкую ткань, следуя по выпуклым венам. Руки целенаправленно нырнули под джинсу, крепко сжав влажную плоть. Вскоре мокрые штаны были забиты в ближайший угол, проступают очертания головки, когда пальцы стягивают трусы к нетерпеливо подрагивающим бёдрам. Умело губы охватывают жаром налитую кровью головку, продолжая без промедления стимуляцию с помощью языка, нёба. Но этого недостаточно. Требующая ладонь прижала короткие волосы к взмокшей от пота коже, заставляя насаживаться сильнее. Всё ещё недостаточно. Воротник рубашки мнётся в сжатом кулаке, ключица горит от сдавленных на ней пальцев — движение возможно только вперёд, опущенные ладони на бёдрах служили теперь опорой. В нежную кожу впиваются липкие волоски бороды, размазывая пенистую слюну. Вытянутая челюсть уже давно затекла, и тяжесть перетекла в резкую боль, лицо никак не хотело расслабляться, но никто и не думал останавливаться. Григорий принимал огрубевшие толчки настолько глубоко, как ему позволяли физиологические данные, может даже больше, так как уже несколько раз он был близок к рвотному рефлексу. Временным анальгетиком и стимулятором стали стоны, доходящие до слуха. "Всё ещё достоин", — как-то пьяно подумал омега, чувствуя языком пульсацию эякуляции и проглатывая всё. Лоб осторожно прижался к угловатому колену — жизненно необходимо возобновить дыхание. Пока Григорий заново учился дышать, Егор уже и не думал о таких вещах. Его ладонь вяло гуляла под воротом рубашки от ложбинки греха до напряжённой трапециевидной мышцы. Как бы невзначай рука скользит вниз, захватывая рубашку, оголяя плечо. Стул скрипнул из-за движения туловища вперёд. Омега чувствует, как затылка касаются такие ещё худые, но широкие грудь и плечи, чувствует, как неровные ногти оставляют красные следы на спине. Ворот, державшиеся лишь на рукавах в локтях, сброшен до щиколоток. Подхватив пальцами конец бороды, оставив все сомнения, альфа притянул ближе лицо омеги. Своего омеги. Неопытный язык оставляет влажную дорожку на мохнатых щеках, вызывая судорожный вдох. Полузакрытые веки дрожат, а распухшие губы испускают сдавленный стон, когда острые зубы смыкаются на опалённой мочке уха. Кадык зажат под бородой между большим и указательным пальцами, что приводит к лёгкому хрипу или даже удушью во время ритмичных толчков языка по раскрасневшиеся ушной раковине. Григорий бы удивился, будь он в состоянии, шипением выдыхаемым словам, сразу же зализываемых, но не мог: прикрытые глаза обращены к потолку, глотку режет сухость из-за открытого рта, пытающегося выпустить то ли кашель то ли стон. Осмелевшие, или всё-таки охреневшие, руки продолжали давить на горло, а дерзкие губы целовали всё до чего способны дотянуться. Григорий большим пальцем возвращал настрой. Когда хватка на горле ослабла, добравшиеся до загривка ладони жёстко массируют кожу, кашель начал рывками выходить из груди, предкуэлят уже хлюпал в кольце из нескольких пальцев по всей длине. Пока в висок хрипят о большем, омега думал, поглаживая готовый на всё член, упирающиеся ему куда-то в ключицу. Решительно используя подрагивающие колени в качестве опоры, он медленно, с паузами, поднимался, чужие пальцы цеплялись за грудь, не желая отпускать. Чувствуя себя ржавой развалиной, он хотел просто немного постоять… А там уже дойти до спальни. Но пока просто постоять и не упасть. У Егора были иные планы. Рывком он прижался пахом к согнутой пояснице, громко трахнув чужим туловищем стол. Григорий отталкивает ладонью назад упёртые бёдра, но её перехватил Егор, с глухим стуком опуская переплетённые руки на гладкую поверхность, заставляя сгибаться сильнее и дотянуться кончиками пальцев до холодной стены. Они не видели, но слышали: фарфор скатился и упал, разлив по столу и полу давно уже остывшее кофе. — Дойдем до… Под тяжестью руки Григорий шлепается голым торсом на липкую лужу и откуда-то взявшейся крошки, так и не договорив. Глаза самопроизвольно закатились кверху, когда горячая головка бесцеремонно потерлась о холщовые брюки, толкаясь. Ускоренный темп вбивал в дерево таз, давая всё больше желанной стимуляции спрятанному в складках брюк. Оголённую кожу невесомо чиркали ещё влажные локаны, пока шею и плечи целовали, прикусывали, как бы смакуя. На этот раз мужчина просунул руку между телами лишь для того, чтобы спустить штаны. Эту затею лихо подхватили резким движением стянув до колен лишнее. Вскоре полетела на пол рубашка. Григорий даже немного смутился касавшегося непривычного холода. Юнец стал действовать более уверенно, слишком уверенно — одна рука схватила под колено и подняла ногу, чтобы сразу положить на грязный стол, другая, воспользовавшись болезненным вдохом, требовательно пробивается пальцами внутрь влажного рта, жёстко перебирая между собой язык, толкаясь в небо и глотку. Пока Григорий старался обильно обработать слюной пальцы во рту, Егор свободной рукой гладил, не останавливаясь, от ягодиц до загривка, легонько царапая. Он бы хотел дольше целовать, царапать, мять это податливое тело. Но сейчас он мог лишь взять и выебать. И ни за что не отдавать, никогда. Видел, как напряглись мышцы спины, как дыхание стало осторожным. Проникая фалангами, ещё чувствовал след зубов на пальцах. Но сейчас он не был в состоянии сложить все эти нюансы, быстро, слишком быстро, закончив с подготовкой. Омега заставлял себя всеми силами расслабиться, пробовал подобрать правильное дыхание, только вот примкнувшая головка к сокровенному совершенно этому не способствовала. И он вскрикнул, вжавшись бородой в стол, а последующие толчки были только сильнее. Своеобразно Григорий был рад тому, что Егор был слишком занят, чтобы обращать внимания на такие мелочи. Поэтому позволил себе кричать дальше. Григорий поступил плохо — уведомление о штрафе за нарушение постановлении суда это особенно подчёркивает. По-хорошему, ему бы не приближаться к мальчишке менее чем на десять метров, что и было обозначено судьёй, и уж точно не совокупляться. Это самый дорогой секс в довольно длинной жизни омеги. Как и самый лучший, необходимый... Правильный. Но Григорий хороший и неправильный, поэтому выдыхает в гул вокзала никому ненужное и никем неуслышанное: "Прости". Подбирая с бетона лёгкую дорожную сумку, устремляется вперёд — скоро поезд.