Jeune homme ivre pénétrant par effraction dans la chambre

      Сегодня Джозеф впервые потерпел полное поражение. Наверное, он был единственным охотником, чья сабля всегда догоняла наглые попы выживающих, метко била по ним, а потом четко сажала на кресло, не давая вообще никакой возможности слинять. Когда бедные подростки видели в списке охотников фотографа, они в страхе шарахались по углам, боясь высунуть свой холодный нос до начала матча.       А сегодня что-то пошло не по плану. Наверное, это было связано с тем, что в его матче наконец-таки участвовал один юноша, против которого он боролся в последний раз лет сто, если не тысячу, назад. Так уж случалось, что Карла почти никогда не ставили с ним в битвы, и поэтому сейчас, увидев этого парня, на которого он не смог поднять руку из-за своей aimer, что переводилось с французского, как любовь, Джозеф просто встал в нерешительности, не зная, что ему и делать. В это время те самые "наглые попы", которыми он любил назвать выживших, починили пять машинок и успешно сбежали через главные врата, оставляя того наедине со своими мыслями.       Все левое крыло, где проживали "наглые попы", сегодня праздновало первую победу над уже бывшим непобедимым охотником. Теперь, когда их личный Эверест был покорен, они позволили себе обсирать фотографа с такой силой и громкостью, что тот, находившийся в другом крыле замка, да еще и за закрытыми дверьми, отчетливо услышал эти: "недоделанный блондин", "лузер", "даун" и "слабак". Не сказать, что ему это было особо обидно, ведь дело было не в его физической силе, а в нахлынувших чувствах, но все же бутылка вина, принесенная ему Гейшей в знак их давней дружбы и поддержки, была успешно откупорена и почти что выпита до дна.       Во время пира все обсуждали и Карла Эзопа — молодого укротителя фотографа. Именно с его появлением в матче, тот стал "уязвим", "раним" и "бесполезен". Тихий же бальзамировщик, ненавидящий излишние внимание к своей весьма скромной персоне, шум и такие крупные застолья, быстро слился из-за стола, оставаясь никем незамеченным. А все так и продолжали твердить:       — Карл у нас молодец!       — Карл у нас крутой!       — Так и надо этому злющему фотографу!       ... Слыша в ответ мнимое "спасибо".       Джозеф уже не понимал, что происходит. Алкоголь, который он пил крайне редко, а если быть точнее, почти никогда, проникал в клетки его крови, туманя всегда трезвое сознание. Перед глазами все плыло, будто он находился в каком-то раю, а на лицо упала тень блаженной улыбки, смешенной с нарастающим возбуждением.       Теперь все его мысли были заняты не тем дурацким поражением, а Эзопом, чье имя тоже нередко доносилось до его ушей. Слыша столь заветное "Карл", его глаза наполнялись бликами, а рот еще сильнее украшала блаженная улыбка. Одним словом — фотограф не умел пить. И именно это стало его ошибкой, ведь проигрыш — не повод бухать.       Карл, пытаясь не обращать внимания на столь вспыхнувший интерес к его "серо-мышной" персоне, сел рисовать. Парень делал это крайне редко и исключительно в тех случаях, когда нервы накалялись до предела. В такие моменты он просто рисовал все, что угодно, не думая о желаниях, идеях и ситуации. Иногда это могли быть цветы, иногда предметы мебели, иногда природа, а иногда просто люди. Все его рисунки были в разных стилях: со штриховками, обычными контурами или вообще детскими раскрасками, но одна черта мелькала во всех них: серые, мрачные цвета. Он никогда не любил привлекать к себе внимания. Это же касалось и искусства. Простой карандаш, серый фломастер и черные блестки. Все. Это был его максимум.       Сейчас парень решил нарисовать момент из матча, очень удививший его. Не сказать, чтобы он был очень шокирован, но это был первый раз, когда он видел "подобное и столь интересное явление". Будучи замечен самым страшным охотником поместья, он уже был готов показать все, на что только способен его не такой уж и спортивный организм, но тот лишь как-то странно усмехнулся и со словами: "Беги-беги, я пока отдохну" остался стоять на месте. Так он и простоял весь матч.       У Эзопа было мало вариантов. Тут либо охотник был реально уставшим, что довольно странно, ибо побеждать "ленивых поп" давалось ему всегда лишь с небольшим усилием, либо он относится к Эзопу как-то по-особенному, в чем тот сильно сомневался. Они пересекались лишь за общим столом, когда слуги, переодетые в каких-то козявок, носили им не самый вкусный в мире завтрак. В любом случае, покойная мать его готовила намного, намного вкуснее.       Ровные линии аккуратно ложились на посеревший от времени лист бумаги. Карл, на самом деле, никогда не учился ни в каких художественных школах, но рисовал лучше самого художника, чье имя он ни то что бы не помнил, а просто-напросто не знал.       И все же, Карл никогда не подпускал к себе никаких людей. По крайней мере, живых людей. Как бы странно это ни звучало, парень верил в то, что мертвые умеют хранить тайны. С умершим человеком всегда можно поделиться самым сокровенным, и он никогда не предаст. Не предаст, как это делали все его друзья. А с кем он дружил? Он не знает. Он не знает как, зачем и почему. Но сейчас его друзья — это умершие люди, навечно уносившие его тайны в могилу.       При попадании в этот замок, у Эзопа вовсе не осталось тех, кому можно выговориться. Если не считать плюшевую игрушку самого себя, которую он нашел у себя под дверью, придя однажды после матча. Рядом с ней лежала еще какая-то записка, в которой кто-то написал какие-то каракули. Эзоп еще тогда подумал: "Хах, какой это дурак будет ровно выводить непонятные завитушки? И от кого это может быть такой странный привет?". На самом деле на записке был французский. Французский, которой не смог распознать ни Эзоп Карл, ни пара выживших, у которых он про это спрашивал.

      "Mon cher garçon, je veux te donner ceci non pas en l'honneur de vacances, mais simplement parce que j'ai réalisé que je suis tombé amoureux. J'espère qu'au moins mon don deviendra ton ami, car tu ne t'entends pas avec les vrais gens... Bonne chance pour le prochain match. Puisse-t-il vous donner de la force!" — вот, что гласила записка.

      Если говорить правду, весь этот страшный, написанный Джозефом текст, который Эзоп смял от греха подальше и выкинул в урну, "уничтожая улики", переводился довольно просто и значил лишь:

      "Милый мой мальчик, я хочу подарить тебе это не в честь праздника, а просто потому, что я понял, что влюбился. Надеюсь, хотя бы мой подарок станет твоим другом, потому что ты не ладишь с реальными людьми... Удачи в следующей игре. Пусть это даст вам силы!"

      Тогда Эзоп, предварительно "исследовав" плюшевую игрушку на наличие всяких микрофонов и диктофонов, решил доверять мине-себе все самое сокровенное. Иногда он прижимал игрушку, сделанную руками Джозефа, к сердцу и тихо-тихо плакал. Это могло быть связано с чем угодно: с прошедшим матчем, покойной матушкой или просто, просто от боли. Иногда он ставил ее на стол, когда в его израненном сердце просыпалось серое, но такое яркое вдохновение. Иногда он брал ее с собой на завтрак, обед или ужин, и тогда Джозеф, сидевший за столом охотников, мило, но смущенно улыбался, радуясь, как малое дитя. Иногда к нему цеплялись с разными вопросами по типу: "Кто подарил тебе такое?" или "Что ты ходишь с этим чучелом, как ребенок?", но Карл всегда молчал, расстраиваясь, слыша подобные оскорбления в сторону своего так называемого друга. Игрушку он и правда очень любил, первое время пытаясь найти еще и ее загадочного отправителя. Он почему-то был уверен, что это была поделка женских рук выживших, и поэтому ни тени подозрения не падало в сторону Джозефа, являвшегося мало того, что охотником, так еще и мужчиной.       Рисунок получался не сразу, особенно не выходило лицо самого себя — уж крайне редко он смотрелся в зеркало, пытаясь отметить всякие детали. Но Карл все равно упорно делал ровные штрихи карандашом, не дергаясь и не истеря. Во всех делах он был предельно кропотлив, и почти никогда никогда не давал волю своим чувствам. Фотограф, к его изумлению, получился сразу. Он даже удивился откуда он так хорошо знает все его черты лица, прядки волос и фигуру. Они же почти не пересекались... Разве что в общем зале, столовой, паре игр и парке. И то это было лишь формально!       Стук в дверь. Странный, грубый, настойчивый.       "Кто это такой умный может быть?" — подумал про себя Эзоп, внимательно смотря на часы. — "Почти три часа ночи, кого принесло, так еще и ко мне?". Прерываться от своего занятия уж больно не хотелось — он лишь только-только входил во вкус, но стук повторился снова, и парень, будучи вынужден хотя бы из вежливости открыть дверь, поднялся со стула.       Какого было его удивление, когда он увидел его. Это был Джозеф собственной персоной, только в весьма "странном" виде. Его всегда причесанные волосы были небрежно раскинуты по плечам, белая рубашка, чего не нем никто никогда не видел, была изляпана в бордовом вине, а в мощных, накаченных руках он держал как раз-таки виновницу своей грязной одежды — наполовину опустошенную бутыль.       Карл опешил. В его голове даже не успела пролететь фразочка по типу: "Помяни дерьмо, вот и оно", как пьяный мужчина восторженно крикнул, поднимая руки к "небу":       — Дорогой Карл, может, винишка? Вкусное, первосортное. Древние греки еще ногами топтали. Пяточками, пяточками, вот так, вот так, — и охотник, будто кто-то напоил его каким-то танцевальным зельем, начал стучать каблуками об деревянный пол.       — Господи, что он несет? — в ужасе, будто сам себе спросил "серо-мышный" парень. — А что он делает!?       Глаза выжившего полезли на лоб. От удивления у него пропал дар речи, и все происходило словно в каком-то бреду. Джозеф от стараний выронил бутылку из рук, а та в свою очередь со звоном грохнулась на пол, разливая темную жидкость.       — Кровь? — страшно выпучился фотограф. — Я что, кого-то убил?! Карл, я убийца?! Меня посадят?! Ох, что я мамочке скажу? Что я папочке скажу?!       — Успокойтесь, мистер Дезольнье, вы никого не убивали. Так, разве что. Десять сотрясений мозга, сотенка переломов, куча синяков и порезов... Пустяки. За такое не посадят. Не бойтесь, — четко отбарабанил Карл свою речь, а потом уйдя вглубь комнаты, чтобы принести тряпку и вытереть эту "лужу кровищи", начал говорить сам с собой. — Так вот как на солидных мужчин действует поражение? Очень смешно. Я-то думал, он не будет так бухать. Хах, да кто бы вообще думал, что Джозеф, элегантный француз, будет бухать!?       Закончив свои тихие рассуждения, Эзоп вытер пот со лба и наклонился, ища в сундуке какую-нибудь тряпку или хотя бы старую, никому не нужную одежду. Например костюмы, которые распороли так сильно, что надежды на их вторую жизнь уже нет.       — Господин Карл, saviez-vous quel beau cul vous avez? Прям так и envie de la fesser, — вламываясь в комнату без чужого согласия, блаженно сказал фотограф.       — Что? — не особо интересуясь его пьяными речами, но из вежливости спросив перевод, Карл устало разогнул спину, найдя свои старые штаны. — Наконец-то...       — Ах, так вы меня не понимаете, господин Карл? — Джозеф смешно причмокнул, делая незаметную паузу. — Я говорю, что у тебя классная задница, understand? М-м-м-м, была бы у меня возможность ее отшле-е-е-е-е-па-а-а-а-а-ть.       Карл опешил, пытаясь ущипнуть себя за руку в надежде на то, что это просто ночной кошмар. Что вот еще чуть-чуть и он развеется, как и этот ненормальный мужик с его ненормальными желаниями, ненормальным голосом и ненормальной красотой. Эзоп осекся. Он сказал: "ненормальной красотой"! И впрочем, это не имеет к делу никакого отношения. Тихо зашептав что-то невнятное, он попытался вытолкнуть его из комнаты, не желая слышать этого позора.       — Я никуда не пойду, господин Карл! Вы не имеете права de меня virer d'ici! Фу, плохой-плохой, мальчик!       — Пожалуйста, уходите отсюда. Вы пьяны и, я надеюсь, что вы не понимаете, о чем говорите. Давайте вы сейчас просто ляжете спать, а я забуду об этой сцене, и мы больше никогда-никогда не будем пересека-а-а-аться! — делая над собой усилия, все еще пытался выпихнуть его Карл.       Думаю, со стороны это было бы очень смешно наблюдать. Худощавый парень, что не доедает в столовой ни своих обедов, ни завтраков, да и к тому же еще и является жертвой, пытается выпихнуть здорового мужчину-француза, который напился, разлил вино, так еще и орал на все крыло, что у него красивая задница, и он хочет ее отшлепать. Стыд. Позор. Ужас. Да чтобы Карл никогда-никогда-никогда его больше не видел!       Но фотограф, явно не желая прощаться с юношей, опять ввалился обратно, налегая на него всем своим телом. К слову, оно было очень подтянутое, накаченное и, как, к ужасу для себя, отметил гробовщик, довольно красивое.       — Я никуда не пойду, ясно вам? — как маленький ребенок рассуждал Джозеф. — Я сюда шел, — и он пьяно закатил глаза, нервно жестикулируя руками и явно заплетаясь, — Не для того, чтобы вы меня это... выпихивали!       — Вы меня вынуждаете, господин охотник, — опять попытался выпихнуть его парень, но было уже слишком поздно. Фотограф закрыл дверь, "не желая привлекать лишнее внимание". Хотя, кажется, уже все поместье собралось на его пьяные оры и сейчас наблюдало за этой сценой из-за какого-нибудь темного угла. Ха-ха, а вы даже не сомневайтесь, что завтра все будут обсуждать только это!       — М-м-м-м-м, tes mains sont si tendres... Когда ты касаешься ими моей груди, я возбуждаюсь. Ceci est vraiment génial!, — продолжал он свои пьяные речи, чувствуя, как резкие движения Эзопа еще сильнее возбуждают его тело, заставляя издать предательский полу-стон, полу-сип.       — Что вы несете!? Я буду вынужден заклеить ваш рот скотчем, если вы не прекратите свое буянство и тут же не уйдете! — еще сильнее пугался парень. Казалось, этот мерзкий страх скоро скует его тело, и он не сможет пошевелиться от слова совсем. Это лишь его вечное спокойствие пока что позволяло ему хоть как-то держаться на ногах и не падать на колени от стыда и страха.       — А что это? — совсем не слушая Карла, Джозеф сделал шаг вперед в его комнату — как раз-таки в то место, где лежал этот злосчастный, но еще незаконченный рисунок. — Это я и вы? Это мы? Милашка, а где ты? Передо мной, да? А можно мне тебя поцеловать? В засос умеешь? А еще je peux t'apprendre des baisers français qui nous rendront fous. Хочешь?       Нащупав на своем столе непонятно откуда появившийся года два назад дихлофос, которым Эзоп никогда и не пользовался в связи с тем, что и природы-то тут никакой нет, он открыл крышку и с несвойственным ему криком: "Да заткнись ты уже!" стал пшикать Джозефу прямо в глаза.       Зря, конечно, он это сделал, ведь мужчина тут же обмяк из-за дикой боли и начал падать прямо в объятия Эзопа, который, разумеется, не смог его удержать. И вот когда на нем лежал орущий мужчина, а дверь в комнату слегка приоткрылась, стало по-настоящему страшно. Во-первых, Карл понял, что все поместье видело и слышало все, что тут было. Ужасно. Теперь его задолбят вопросами и излишним вниманием! Во-вторых, сейчас на нем лежал мужчина, который без проблем может раздавить его хрупкое тело... И в-третьих... Он медленно осознавал сказанные ему слова. Что? Что это было?       — Зачем ты ослепил мои глаза? — с криками и стонами спрашивал фотограф, который не спешил слазить с любви всей своей жизни, представляя, что он не просто так лежит на нем, а заставляет его почувствовать все то, на что только способен его бешенный ритм... — Ты не хочешь, чтобы я любовался тобой?       — Я хочу, — чуть ли не плача от отчаяния, завопил Карл, — Чтобы вы слезли с меня, ушли и больше никогда, слышите меня, никогда не появлялись в моей комнате! Я хочу, чтобы да, вы больше никогда не смогли видеть меня! Я хочу, чтобы вы не знали, где я есть! Отстаньте от меня! Что вам нужно!? Что вы прицепились, как банный лист!? Я вам что? Я вам что!? Кукла, над которой можно издеваться на глазах других? Да!? Идите прочь!       Эзоп дышал очень тяжело. Голова болела и почти не соображала. Сегодня он разорался так, как никогда не позволял себе, как бы ему не хотелось этого сделать. Наверное, сегодня из него вырвался не только сегодняшний страх, мерзость и непонимание, но и все, что было накоплено за предыдущие годы жизни. Он стоял с красными кругами под глазами и набухшими в них слезами. Лучше бы он всегда остался примерным Джозефом, галантным французом, который иногда позволял себе немного странные смешки и поведение, чем стал пошлым французом, который либо издевается над ним, либо хочет взять у всех на глазах и обставить его таким дураком, что он больше никогда не сможет появляться на глаза другим выжившим. Ох, черт! Как же он влип!       — Да как ты можешь говорить так, mon amour? Я же j'aime, люблю, люблю тебя!       Карл не ответил. Он лишь с ужасом смотрел, как У Чанг с помощью Гейши и Мэри выволакивает кричащего и "слепого на время" Джозефа, пытаясь попутно успокоить Карла своими бодрящими речами.       Но Карл больше не сможет успокоится. Ему страшно. Очень!       Неужели?       Джозеф?       Охотник?       Влюбился в него!?       — Ты как? — начали пытать его выжившие, но он захлопнул дверь перед их носом, беря в руки игрушку и готовясь рыдать всю ночь на пролет.       — И ты тоже от него!? — вдруг осознал Карл, сначала выкидывая мини-себя куда подальше, но потом плача еще сильнее и возвращая его себе. — Прости... и ты, пьяный дурак, ты тоже прости. Не стоило ослеплять тебя... Ну а как иначе? Ох, неужели ты и правда влюбился!?