Jeune homme ivre pénétrant par effraction dans la chambre

      — Просыпайся, солнышко, уже пора вставать, — тихонько трепала Джозефа Гейша, ласково дотрагиваясь до его плеча. — На дворе уже семь утра. Ты сам просил тебя поднять, чтобы успеть подготовиться. Помнишь?       — М-м-м-м, ну дай посп-а-а-а-ть! — зевнул фотограф, поворачиваясь на другой бок. — У меня разве какой-то матч сегодня?...       — Дурачок, — улыбнулась девушка, гладя белые волосы парня. — У тебя сегодня встреча с твоим выжившим. Нужно погладить одежду, помыть голову, приготовить еду. Вставай-вставай-вставай!       Лениво и все еще не очень понимая, что от него требуют, Джозеф поднялся с кровати, продирая руками слипшиеся ото сна глаза. Сказать честно, вчера от волнения его долго мучала бессонница, и уснул он лишь только к утру, так что вид у охотника был, мягко говоря, разбитый.       — Сходи умойся, — подсказала девушка, совсем недавно вошедшая в его комнату. — Я там тебе полотенце принесла чистое, красное. Не перепутай, ладно?       Парень кивнул, пытаясь наощупь найти дверь, ведущую в ванную комнату, но без помощи Мичико, оказанной тáк мгновенно, что он даже этого и не понял, он бы ее не нашел.       — Угу, — промямлил он, скрываясь за массивной дверью.       В особняке каждый охотник жил в своем, я бы сказала, "номере". Во-первых, в каждом таком номере была комната для сна и прочего времяпрепровождения. Там обычно стоял письменный стол, два стула, кровать, диван и какой-нибудь шкаф для одежды. Во второй комнате было все для матчей. Охотники нагромождали туда ненужный реквизит, прикрывая это тем, чем будут пользоваться в предстоящем матче. Обычно никто этой комнатой особо-то не пользовался, и она из комнаты для "подготовки к матчам" превращалась в комнату для "тараканов", где успешно водились всякие черви, пауки, мухи и прочие насекомые. Ну и третья, самая последняя, комната была предназначена для душа и туалета. Правда, самые заслуженные охотники, например такие, как бывший граф Дезольнье, получали в подарок самую настоящую ванную, где можно было полежать после матча и снять стресс.       Но в такой планировке было одно исключение, и этим исключением была Гейша. По ее просьбе ее номер был увеличен, и в нем теперь помещалось три с половиной комнаты. Спальню и ванну она оставила так, как и было, а вот третью комнату для "тараканов" переделала в мини-кухню и "зал для гостей". Между ними, конечно, не было двери — проход был сквозной, но все же официально это считалось, как три комнаты с хвостиком.       — Может сразу голову помыть? — раздался приглушенный водой голос из ванной.       — А не боишься, что вода стечет в еду? — обеспокоенно спросила девушка.       — Н-у-у-у-у-у..., — протянул фотограф. — На крайняк фен? У тебя же есть?       — После того, как ты его спалил своими волосами, увы и ах, у меня ничего нет, — припоминая неприятный случай, сказала Мичико. — А даже если и есть, ты ничего не получишь.       — Quelle avidité! — воскликнул Джозеф, приглушенно смеясь.       — Не знаю, что ты там опять бормочешь на своем французском, но обижать подругу — гиблое дело, — по-доброму закатила глаза Гейша. — Хотя, ничего, час расплаты настанет на кухне.

***

      После долгих споров все четверо, кто был на мини-кухне Гейши, договорились, что Джозеф испечет круассаны. Как-никак, во Франции они очень распространены, и если он преподнесет их Эзопу, как их фирменное блюдо, то все будет выглядеть крайне логично. К тому же, он сам как-то рассказывал отрывки из детства, когда тайком пробирался на кухню и лопал эти круассаны печками — и как ему было вкусно!       — Помнится, — со слезами на глазах иногда вспоминал Джозеф, — Мы сбегали с братом от учителя и бежали на кухню. Кухарка всегда была нам рада — то шоколадку в карман положит, то круассаном с джемом угостит. И все у нее так вкусно, так весело. Однажды мы с братом подрались из-за этих круассанов. Я ему фингал залепил и убежал, а он плакал-плакал-плакал... Отцу на меня пожаловался. Я потом под арестом неделю был, ненавидел его сильно, ломал его вещи. Ох, как же я хочу вернуть все это! Понимаете, вот я говорю вам — и вы не можете ощутить всей этой боли. Вы не можете вспомнить все, что пережил я. Для меня мой брат это что-то ценное, а для вас лишь часть моих слов... Господи!       В такие моменты говорить что-то Дезольнье — было просто пустой тратой времени. Он ничего не хотел слушать и успокаивался лишь тогда, когда плакать будет уже нечем... Каждый его День Рождения был адом... Каждый силуэт из его детства был болью... Каждая частичка его тела молила о том, чтобы наконец-то обрести желанный покой.       — У меня от мамы, — запыхтела Мария. — Осталась книжечка хороших рецептов. Я могу принести. Надо?       — Только не говори, — рассмеялся Джозеф, — Что ты, когда собиралась в это поместье, брала себе книгу рецептов.       — Брала, да, — шумно призналась Мэри. — И что в этом такого смешного? Мне вообще написали, что меня на стажировку Шеф-Поваром берут.       — А мне, — тихо улыбнулась Гейша. — Стриптизершей. Только я до этого скрывала, а теперь сказала правду.       — Серьезно? — удивился У Чанг, которому пообещали заниматься шитьем. — Ты не шутишь?       — Шучу, — так же мягко ответила Гейша. — И уже не первый раз, кстати. Невнимательные какие.       Когда Кровавая Королева принесла в комнату большую, толстую книжку, все разинули рты от ее величия. Она вся была исписана вручную, но страниц было так много, что на их заполнение можно было потратить целую жизнь! В горле так и вставал вопрос: "Неужели на это было посвящена вся ее жизнь?".       — В общем, — девушка смахнула небольшой слой пыли с толстенной обложки, — Здесь есть рецепты, которые моя мама изобрела сама. Она очень любила готовить, поэтому все, что у нее получалось — она записывала сюда. Итак..., — она положила палец на губу, вовлеченно переворачивая страницы, — Здесь, наверное, страниц пятнадцать рецептов самих круассанов. Вам каких?       — А есть что-то такое, что она придумала сама? — с огоньками в глазах спросил Дезольнье. — Что-то изысканное?       — Конечно, — улыбнулась Мэри. — Например, вафельный круассан. Сначала нужно испечь оболочку, потом изжарить ее в кипящем масле, чтобы она стала хрустящей, приготовить ванильный крем, с помощью шприца ввести начинку внутрь, обмазать его шоколадной глазурью, посыпать блестками и добавить сверху крем в виде бабочки.       — Звучит очень вкусно! — одобрил У Чанг, в предвкушении втягивая носом холодный воздух. — Можно я потом один утащу?       — Посмотрим, — пожала плечами Мария. — Предлагаю начать сейчас, чтобы если что — было время сделать новые.       — Или заказать повозку круассанов, — рассмеялся У Чанг.       — Как будто тебе привезут, — ответила девушка, заглядывая в холодильник Гейши. — Слушай, а где у тебя молоко?       Время шло несказанно быстро, но все же в животе Джозефа оно неприятно тянулось, гадкими мурашками отдавая в спину. Все казалось таким ужасным, как будто мир хочет посмотреть на тебя такого слабого и беззащитного. Секунда за секундой. И все вновь падает в пятки, покрывая лицо странными судорогами. И вновь секунда. Руки трясутся, и ты ничего не можешь делать. Секунда. Ложка, мешающая тесто, сдвигается лишь на миллиметр. Секунда. Он чувствует стыд и страх. Секунда. Кажется, что все тело вновь возвращается в детство. Охотник. Самый сильный, самый ужасный... Он трусит. Трусит, как дитя. Трусит, потому что боится не понравится... Трусит, потому что любит.       — А-у-у-у, — перед лицом Джозефа промелькнула чья-то большая ладонь, и только тогда он понял, что к нему обращаются.       — Что?! — от испуга вскрикнул парень, роняя ложку в тесто. — Вот, все готово!       — Я спрашиваю, — недовольно пробурчал У Чанг, — Ты соль добавил в тесто или нет?       — Добавил, — ответил блондин, пытаясь вынуть грязную ложку из липнущего к пальцам теста. — Черт!       — Что, пальчики боимся замарать? — рассмеялся высокий парень, деловито помахивая своей косичкой. — Давай я тебе помогу?

      ***

      Когда дымящиеся круассаны лежали на черной противне, на поместье уже опустилась вязкая темнота. Она поглощала в себя все живое, что иногда становилось даже по-настоящему жутко.       — Отличная работа, — нюхая получившуюся выпечку, улыбнулась Гейша. — Ты иди, — кивнула она Дезольнье. — Я разложу их на тарелку и заварю свой фирменный чай. Так уж и быть.       Похожий на маленького ребенка Джозеф ринулся из комнаты. Его сердце громко стучало, словно он стал обычным влюбленным подростком, никогда не знавшим манер и прочей чуши. Все тело тянуло к Карлу, и он не мог удержать свою кипящую страсть. Кричать "люблю!" и ничего больше — вот, что хотелось ему маленькому мирку с такой огромной душой...       Все происходило в спешке. Так счастлив он, наверное, не был никогда. Вся его жизнь, что до кровопролития, что после — была одинакова. Он был заперт в четырех стенах, где все лишь командовали им. Он всю свою жизнь был безвольной куклой, и все его действия сопровождались четким контролем... А теперь...! Теперь он может просто насладиться тем, что наконец-то сможет провести время так, чтобы его сердце свободно вырывалось из груди, а с губ еле-еле не срывались слова безудержной любви...       Густые волосы легли на плечи — Карл сам сказал, что ему идет... Золотистые пуговицы поблескивали на солнце, играя бликами с красивыми бусами из топаза. Это было еще от бабушки — в наследство, когда та умерла. Но, как бы странно это ни было, удачу они приносили только ему.       Тихий стук в дверь:       — Ну что, Джозеф, ты готов?       Парень сразу узнал голос Гейши и тут же открыл ей дверь, приглашая зайти на порог. Он смотрел на нее пронзительным взглядом, как бы спрашивая: "Ну что, как я выгляжу?".       — Отлично, — кивнула она, протягивая ему круассаны и чай. — Предлагаю тебе пригласить его на пикник. Там как раз скоро звезды будут. Ни пуха.       — К черту, — ответил Джозеф, неуверенным шагом выходя из комнаты.

***

      Весь сегодняшний день Карл сильно волновался. Он на сто раз погладил свой костюм, перемыл все свои волосы, захлебываясь в мыльной пене, перечистил все свои чемоданы и даже отрыл где-то старые мужские духи. Каждые пять минут он оглушено выбегал из комнаты, воротя головой то вправо, то влево, словно малыш, ожидающий рождественского чуда.       Сегодня все казалось ему до бесконечного долгим. Волнение от встречи с охотником залепляло глаза — он не боялся за себя, он просто... Просто что-то сильно щемило его сердце. Джозеф показался ему неуловимой стеной, за которой его никто не может достать. От одного, одного лишь этого парня исходил такой свет и нежность, какую он не видел ни у одного выжившего. Он полностью доверился Джозефу. И это было для него волнительно и странно. Странно, потому что он не боялся предательства. Странно, потому что его тело горело нежностью при одном упоминании его имени. Странно, потому что он верил в любовь охотника. Верил в то, над чем другие стали бы ржать.       Вновь разложив на столе свою серую бумагу, он стал делать легкие штрихи карандашом, превращая их в одну красивую картину. На этот раз он решил нарисовать Джозефа и отдать этот рисунок ему при встрече. Пускай хранит что-то из его творчества, ему не жалко. Да и душа требовала хоть как-то порадовать этого милого охотника... Не просила. Требовала.       Он начал с глаз. Красивые, бездонные, голубые. По телу тут же пробежались мурашки, как будто он вновь почувствовал светлое чувство радости и окрыленности. Немного ресничек и красивая черная обводка — вот, что придавало ему шарму и красоты. Нос... Аккуратный, небольшой, но немного острый и вытянутый. Красивый. Мягкая улыбка и ямки на щеках — вот каким он видел Джозефа. Милым, Господи, добрым, открытым, влюбленным! В нем не было и тени чего-то злого. Он чувствовал это. Его душа чувствовала это.       Когда в дверь тихо постучали, он уже дорисовал тени, и рисунок был почти готов.       — Джозеф? — трясущимся голосом спросил "серо-мышный" парень, приоткрывая толстую дверь и выглядывая из-за нее, как крот из норы. — Ух, проходи.       Охотник не мог же промолвить и слова. Как подросток, он стоял с тупой улыбкой и красными от волнения щеками. Он стоял и не мог им налюбоваться — так каждая клеточка его тела манила парня к себе. Господи, он такой идеальный... Такой красивый... Такой безупречный!       — Я-я-я-я, — просипел Джозеф, неуклюже протягивая ему поднос с едой. — Вот. Это съесть надо-бы, наверное. Можем на улицу выйти, там не жарко... Ну... Эм, что скажешь?       Карл мило улыбнулся и поспешил к столу, чтобы отдать свое творение охотнику. Сердце бешено стучало, но он не остановился и не передумал. Теперь, увидев Джозефа еще и таким домашним, он окончательно проникся к нему теплом.       — Это те... То есть это вам, — поправился Эзоп, протягивая ему грифельный рисунок. — Я рисовал это по памяти, но вроде похоже. Я вообще-то не художник, так, любитель. Так что... Вот, вам на память.       Дезольнье глянул на бумагу и словно провалился в зеркало. Его портрет, нарисованный специально для него рукой его любимого мальчика... Это же...       — Вау! — чуть было не завизжал фотограф. — Он чудесен! Спасибо! Но все же было бы лучше, если бы ты себя нарисовал, ты мне больше нравишься, чем моя злая физиономия, которая тут смотрит так м-и-и-и-л-о! Хе. Еще раз благодарю!       — Не за что, — смутился Эзоп, разглядывая его розовый румянец и желтые под освещением поместья волосы. Как они блестели... — И по поводу прогулки, — вдруг опомнился Карл. — Я не против. Раньше я любил гулять по ночам, ездить на речку, купаться... А потом случилось все это, у меня умерла мать, родная тетя продала в какой-то цех, где я работал, не имея возможности уйти, правда, я потом сбежал, но... После этого я больше и не доверяю людям. А потом я попал сюда.       Джозеф слушал, практически не дыша. Каждое его слово, каждая частичка его жизни — было самым лучшим, что могло бы с ним произойти. Его голос, его дыхание, его нахождение рядом с ним — все это сводило с ума. Это пьянило хуже, чем алкоголь, это заставляло расслабиться и забыть обо всем на свете.       — М..., — спохватился Карл, когда они подошли к массивным дверям, ведущим в небольшой сад. — Сейчас, я открою.       — Где это видано, чтобы выживший открывал двери охотнику? — как-то беспомощно согласился фотограф, пытаясь замять смущение не очень удачной шуткой. — В любом случае, спасибо. Так намного легче. К слову, чем вы занимались в цехе?       — Сначала мы шили одежду для обычных людей, и все было более-менее хорошо, пока нас не стали пытать. Это долгая история, но если кратко: нас по одному вызывали в подвал, где была еще не запекшаяся кровь и делали все, что хотели. Я был там один раз. Меня побрили налысо и хотели выжечь клеймо, чтобы там никогда ничего не выросло, но... Все обошлось. И Слава Богу...       Парни шагали под ночным небом, вдыхая ночной свежий воздух. Звезды, которыми был усыпан черный купол, казалось, стали блестками и светили только для них двоих. Прохладный ветерок приятно дул в спины, словно шепча им что-то ласковое... Что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и начать прыгать в надежде, что взлетишь... Как в детстве.       От цветов, за которыми постоянно ухаживала Эмма Вудс — местная садовница, и ее подруга — Эмили Дайер, пахло такой свежестью и сладостью, что фотограф невольно наклонился к ним и стал рвать с клумбы один за другим.       — Ты что делаешь? — удивленно, но без капли наезда спросил Карл.       — Подержи-ка, — передал ему поднос фотограф. — Я делаю тебе в-е-е-е-н-о-о-о-к. Будешь у меня модником.       И он аккуратно начал вплетать стебли одного цветка в стебли других, образуя красивую зеленую косичку, из которой торчали зеленые листья и букеты розовых и голубых цветов.       — Так, — часто говорила ему мама. — А еще можно сделать корону. Нужно взять и вторым рядом вплести еще несколько цветочков. Тогда получится возвышенность, и она воспримется, как корона.       "А что если...?" — вдруг осенило Джозефа и он сорвал с клумбы еще два цветка.       Карл увлеченно смотрел за ловкими пальцами фотографа, которые с ужасной скоростью превращали стебли цветов в красивый полукруг с удивительным возвышением. Он не мог поверить, что этого человека боится все поместье. Он не мог поверить, что его ненавидит целый мир. Да он не мог поверить, что несколько лет назад он сам лежал в больнице от его меткой сабли! Ведь Джозеф не такой...       — Королю, покорившему сердце, — улыбнулся парень, одевая на голову Карлу прекрасный венок. — А тебе идет.       Эзоп улыбнулся, прикрывая глаза... Какой аромат.       — Тво... Ваш король хотел бы покушать. Давайте остановимся где-нибудь под деревом? — лукаво улыбнулся Эзоп. Он больше не боялся находиться рядом с этим парнем. Ни капли.       — Хорошо, — улыбнулся Дезольнье, ловко садясь в позу лотоса и прижимая слегка сутулую, но в то же время грациозную, спину к толстому стволу дерева. С его кроны время от времени падали тяжелые, холодный капли. Кажется, совсем недавно был дождь. Хотя... Трава уже почти сухая.       Только сейчас они почувствовали, как от земли тянет приятной сыростью. Вся трава — все вокруг было пропитано этой нежной, теплой сыростью, заставляющей дышать еще легче и свободнее. И ночное небо, раскинувшееся, как большое, непокоримое поле, нависающее сверху.       — Знаешь, — вдруг затянул Карл, мягко кладя голову на плечо Джозефа и беря круассан с небольшого подноса. — Я ведь понял, что в последний раз мне было так хорошо больше, чем десять лет назад. И только тебе одному я рассказал свою историю... Никто больше не знает об этом.       Сердце Джозефа выскочило из груди. Карл... Положил... Ему... Свою голову... На плечо! Хотелось обхватить его голову властными руками и просто впиться в его губы поцелуем. Как же он его любит... Каждый вдох был для него. Каждая мысль была лишь о нем. Он жил им. Он существовал для него. Он любил его. Он... Хотел его.       Мягкая вата блаженно растянулась внизу живота.       — Вот и я, — с отблесками слез на глазах промолвил Джозеф. — Я тоже счастлив так лишь впервые за все то долгое время, проведенное тут.