Поймаешь?

Паша часто вспоминает те времена: в жёлто-зелёных оттенках, как на восходе знойным весенним днём, с кучей антикварных вещей и живыми людьми вокруг. Те времена действительно были особенными: у Костенко были русые волосы, которые на солнце становились рыжими-рыжими с солнечными зайчиками в прядях, а ещё у глаз его собирались забавные морщинки и улыбка была слишком-слишком. Паша её вспоминает чаще всего: трепетная, искренняя и с тёпло-карим взглядом из-под пушистых ресниц. Такая, что и влюбиться можно с первого взгляда и навсегда: начиная с 1986 и до бесконечности, потому что в каждой такой вселенной Костенко всё такой же. — Какой? — спрашивает его Лёха, пытаясь определиться со вкусом чипсов, которые он планирует своровать. Паша думает: «Добрый, с большими тёплыми руками и не растраченной за всё это время заботой». Просто потому что Сергей в его глазах всегда одинаковый, даже если в его больших и тёплых ладонях винтовка, а забота сменяется жгучей ненавистью за всё то дерьмо, что Паша с друзьями натворили в его прошлом. Но Вершинин помнит только несчастную кружку кваса за шесть копеек, которые он так и не вернул. — Здрасьте, — бросает он тогда Костенко, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Прошу прощения, я тут деньги дома забыл. Вы мне не дадите на квас? Если скажете куда, я вам попозже занесу. На Сергее в их первую встречу был коричневый костюм и галстук в полосочку, который, хоть и выглядел как из шкафа его деда, всё равно Костенко отчего-то очень-очень шёл. «Улыбка ему шла даже больше галстука», — думается Паше в тот момент. — Да ладно, — Сергей протягивает монеты за квас, — я от шести копеек не обеднею. Ещё одну, пожалуйста. Паша расплывается в ещё более неуклюжей улыбке и рассматривает Костенко слишком дотошно: от русых волос движется взглядом к скромной улыбке, запонкам на молочной рубашке и лакированным туфлям. На Вершинине же потёртые джинсы, испачканные кеды и пыльный бомбер, но самому ему думается, что он Сергею очень даже идёт. «Куда больше, чем дедовский галстук», — проносится в голове отчаянная мысль. — Хороший у нас город, — отвлекает его Костенко после глотка кваса, — особенно в такую погоду. А ты из Москвы? — Да. А как вы узнали? Потому что Паша смотрит на него и видит только карие-карие глаза и улыбку слишком-слишком. Тёплый весенний воздух треплет волосы Сергея, забирается под его пиджак и как-то задорно ударяет в Пашу тяжёлым ароматом духов и пороха. И пока солнце бросается в их лица ослепляющими лучами, Вершинина ослепляет только Сергей Костенко в свете знойного весеннего дня, когда есть бесплатный квас за шесть копеек и машина времени под рукой, чтобы возвращаться сюда из раза в раз и по новой. — Ты же вроде хороший парень, — кидает ему напоследок Костенко, пожимая широкими плечами, — но если и думаешь, то ты не говори про это никому. Особенно незнакомым людям. А Паша думает, что Сергей ему вовсе не незнакомый человек. От него вместе с порохом пахнет домом, где плакат Высоцкого на стене, гитара и вечно пустой холодильник. Просто Вершинин это знает и всё, как знает и то, что с тихим «бывай» Костенко из его жизни точно не исчезнет. — Спасибо за квас, — бросает он ему в спину, ослеплённый лучами солнца, и в глазах рябит коричневыми полосочками ровно такими же, как на дедовском галстуке знакомого незнакомца в знойной весенний день в ещё живой Припяти. Ответом служит тишина и более отчаянная мысль в Пашиной голове: «Ты меня дождёшься?» Просто потому что иначе всё это теряет смысл. Лёха же выбирает крабовый вкус и открывает чипсы прямо перед камерой в небольшом продуктовом у дороги с наглой улыбкой и быстрым взглядом в сторону обидевшейся Насти. «С ним было бы всё не так», — думается Паше, когда они идут к угнанной машине, чтобы разработать хоть какой-никакой план и вытащить Гошу. «Да и откуда вытащить?» — злится Вершинин в очередной раз. «Из рук Костенко, который и знать не знает никакого Вершинина, квас и долг не в шесть копеек, а в целых двадцать семь лет». Паша ему не доверяет, потому что нет больше Сергея с рыжими-рыжими волосами на солнце и солнечными зайчиками в прядях, с карими-карими глазами и улыбкой слишком-слишком. Теперь только чёрный жилет под кожаным плащом, шрам на правой щеке и суровый взгляд исподлобья. «А ещё пистолет, который целится мне в затылок, — добавляет Вершинин и с тоскливой улыбкой шепчет себе под нос успокаивающее: — хоть дедовский галстук остаётся вечным». Он, конечно, не коричневый в забавную полоску по диагонали, но тоже ничего: бордовый, с неровными серыми полосами наискосок и разной ширины. «Но я Костенко всё равно иду больше», — шутит Паша, и они несутся по дороге в неизвестное будущее, где ещё в младенчестве были убиты, но только Вершинин знает, куда действительно они держат путь: в СССР, когда наручниками к металлическим перекладинам, а в паре метров капитан КГБ СССР и всё те же карие глаза слишком-слишком. — Ну здорово, любитель бесплатного кваса. — Теперь я понял, в какой академии вы учились, — Вершинин усмехается и качает головой, вспоминая дорогой ретро-автомобиль Костенко, который, по его словам, служебный. Но из служебного у него только расчётливый взгляд, изучающий спешно, холодно и колюче — так, словно Паша сейчас исчезнет, а Сергей не успеет узнать у него, откуда у них столько вещей и паспорт граждан Российской Федерации. Вот только Вершинин просто так теперь точно не исчезнет — будет возвращаться в живую Припять хоть сотни раз, лишь бы исправить всё это сплошное недоразумение, чего бы ему это не стоило. «Ради улыбки слишком-слишком я готов заплатить любую цену», — проносится в голове шальная мысль, оседающая на сердце порохом. «Даже если придётся умереть ради этого?» — шипит Паше подсознание. — А я понял, откуда у тебя столько импортных шмоток, — Сергей крепко хватается за спинку кожаного стула и пододвигает его к столу, усаживаясь с прямой осанкой и какой-то нечитаемой усмешкой на губах. — Сначала думал, может, родители где в Польше или ГДР работают, а теперь… — он хмыкает и поправляет лацканы расстёгнутого пиджака. — Даже предположить боюсь. Костенко протягивает Паше телефон с немым вопросом и изучающе смотрит за каждым движением его губ. Вершинин отчего-то не чувствует себя в опасности рядом с капитаном КГБ СССР, в нём, напротив, зарождается чувство некой защищённости от Зоны в стенах кабинета Сергея, где плакат Ленина на стене, кислотно-зелёная лампа на краю стола, красный флаг СССР и солнечные зайчики на коричневых стенах из-за приоткрытых штор. — Это калькулятор, — врёт он прямо в глаза своей погибели. — А буквы? Код набери. Да даже если бы Паша код этот знал, ни в жизни не набрал бы. Так, из вредности, потому что Костенко забавно поджимает губы, щурится из-за лучей солнца и смотрит своими карими-карими глазами неотрывно так, словно понимает его, Вершинина. «Это вряд ли», — думается Паше, каким бы удручающим не был этот факт. — Ты зря молчишь, — цедит Сергей, — я тебе скажу, что это такое. На столе между ними паспорт Вершинина и Лехи, что они получили 2009 в свои четырнадцать лет в Российской Федерации, которой в 1986 ещё и в помине не было. — Это друзья пошутили, — усмехается Паша с озорным взглядом и ожидаемо оказывается схваченным за грудки Костенко. — Ты что несёшь, парень? Синие венки на загорелой коже Костенко причудливо чертят незамысловатые узоры, а Паше они напоминают закоулки мёртвой Припяти — такие же иссиня-чёрные в свете закатного солнца, с нехваткой кислорода и неизведанными путями. Такие же, как Игнатьев в идеально выглаженных рубашках, с вечно расстёгнутой кобурой и холодным взором погасших глаз. «А его ещё можно спасти», — шепчет Паше подсознание, и он согласен с ним на все сто процентов. — Ты думаешь, я добренький, потому что я тебя кружкой кваса угостил? — горячо шепчет он в самые губы Вершинину, ещё крепче сжимая большие ладони на пыльном бомбере. А Паша не думает — знает, потому что этот Костенко — летний день в живой Припяти, и Вершинин никогда не забудет эту яркую улыбку слишком-слишком и бесплатный квас за шесть копеек. — Я офицер КГБ СССР, — с шумным выдохом Сергей поправляет Пашин бомбер и выпрямляется в полный рост, — я клятву давал, парень. Я таких, как ты, за свою Родину рвать буду. «А я буду рвать Родину за таких, как ты», — думается Вершинину вопреки злому взгляду Костенко и дулу его пистолета, что упирается Паше прямо в затылок каждую секунду этого допроса. И хотя Сергей оружие даже не доставал для пущего эффекта, Вершинин чувствует неминуемое приближение собственной погибели, и виной всему улыбка слишком-слишком и карий-карий взгляд из-под пушистых ресниц. «Это каких?» — отчаянно смеётся в его голове подсознание. «Как Костенко», — просто отвечает Паша с тоскливой улыбкой на губах. — Встать! После недосыпа, вечных перемещений во времени и преследований подкастера Вершинин всё больше чувствует ломоту и треск собственных костей, но всё равно из последних сил старается запомнить как можно больше: дедовский галстук в кривую полоску, солнечных зайчиков в волосах, пиджак тёпло-коричневого оттенка и злой взгляд из-под пушистых ресниц. «Всё ещё слишком-слишком», — думается Паше. — Я тебя за эти две вещи расстрелять могу. А Паша уже. Ещё в тот самый момент, когда генерал-майор Костенко появился в их жизни той самой мёртвой Припятью без шанса на спасение. «Это закон равновесия, Паша, — успокаивает его внутренний голос, — ведь нельзя предотвратить аварию и надеяться на то, что всё будет как прежде». Вершинин это и сам прекрасно понимает, но тоскливым взглядом изучает того, кто убить их был готов в прошлом, и от этого неприятно зудит под рёбрами порохом и тяжёлыми духами, как если бы тот Костенко был ещё жив, но Паша знает правду. «Мёртв», — шипит подсознание. — Не подходи! — слышит Вершинин испуганный вскрик, эхом разносящийся по комнате, когда понимает, что кричит он сам. В его руках разбитая бутылка воды, под глазом синяк, а на рёбрах гематома. Напротив него всё тот же Сергей, просто из другой вселенной — синяя рубашка, застёгнутая под горло, синий костюм и до болезненного неправильный новомодный галстук. Он тоже синий, на нём ни одной складочки и даже полосок нет. «Он не тот, — ядовито смеётся внутренний голос, — он тебя не дождался». — Чем я вам так не понравился? — Ты меня не знаешь? — отчаянно, на грани слышимости и с неугасающей надеждой. «На что?» Но этот Костенко — мёртвый город, никакого долга в шесть копеек и погони длиною в двадцать семь лет. Этот Сергей не тот, за кого себя выдаёт, но Паша не устаёт надеяться, заглядывая в карие-карие глаза и ожидая улыбки слишком-слишком. Вот только ответом ему служит непонимающий взгляд, поджатые губы и холодный поток воздуха между ними из приоткрытого окна. Вершинин много чего натворил в прошлом, потому наказание это он готов понести со всей ответственностью, но от погибели своей не откажется ни за что. Не тогда, когда Костенко так близко и готов помочь, даже если не вызывает доверия. «У тебя разве выбор есть?» — усмехается подсознание, а Паша и без этого знает: нет и никогда не будет. Так уж получилось, что по глупости своей шанс он потерял. «Больше нет права на ошибку», — спокойно отвечает Паша. И рвёт свою Родину ради таких, как Костенко из 1986 года с рыжими-рыжими волосами на солнце, в молочной рубашке и с не угасшим в глазах желанием предотвратить взрыв на Чернобыльской АЭС. «Даже ценой собственной жизни», — думается Паше, а в глазах его отражается мёртвое тело, полегшее в зелёной траве по колено с кровавыми пятнами на той самой рубашке из недалёкого прошлого. «Полёгшее навсегда», — зло шипит внутренний голос. Паша ему не верит, потому что в его сердце ворох воспоминаний из новой вселенной, где Костенко хоть и не тот вовсе, но хотя бы живой. — А где вы тогда были эти восемнадцать лет? Вас похитили? — большие и тёплые ладони Сергея сильнее сжимают руль автомобиля. — Зачем? — Брось, мы это уже проходили, — всё отчаяннее отвечает Вершинин. — Я могу тебе рассказать, но ты не поверишь. — Проходили? — Костенко смотрит в зеркало заднего вида и непонимающе хмурит брови. — Ты о чём? — Много лет назад, но ты этого не вспомнишь, это была другая жизнь. Настолько другая, что Вершинин и сам перестаёт верить во все это и оправдывает тем, что на фоне стресса он стал путать сон с реальностью. А потом он детально вспоминает старую квартиру Костенко в Припяти и хочет умереть от того, как сильно желает вернуться туда, обратно, где точно так же, как и дома: солнечно, тепло и с запахом хлеба. — Припять, улица 40 лет октября, дом 12, квартира 47, — с тоской отвечает Паша и жмёт плечами. — Гитара на стене, торшер с красным абажуром, плакат Высоцкого. — Откуда ты всё это знаешь? «Оттуда же, откуда впервые узнал о тебе двадцать семь лет назад», — хочется крикнуть Вершинину, но он молчит и впервые использует свою силу против того, за кого готов рвать весь этот мир на части. «Ради твоего же блага, Сергей», — успокаивает он себя, и машина на огромной скорости врезается в знак. А Пашу уже тошнит от всех этих воспоминаний, потому что, так или иначе, все они всё равно нереальны, бесцветны, бессмысленны на фоне солнечной Припяти, где навсегда настала тьма и потерялся тот, кто обещал дождаться. — Ты не он, — шепчет ему Паша, а после они бегут сквозь поток машин, чтобы вернуться домой: в Припять 1986 года, где навсегда полегли те, кого Вершинин считал своими близкими людьми. Именно в этот момент что-то внутри него с треском ломается, и он звонит не тому Костенко для того, чтобы спасти того, и рационализм внутри него засыпает, погребенный порохом, на задворках сознания. — Гарантии? Контракт с поддержкой Арбитража? Ты что, смеёшься? Слово офицера устроит? — Вполне, — Вершинин сбрасывает, и тревожные гудки раздаются на том конце провода как похоронный марш. Так или иначе, он всё равно ждёт свою погибель в каком-то переулке у кольцевой дороги, а на небе красным горит стеклянное здание «Глобал Кинтек». И всё это теряет для Паши значение, потому что единственная машина времени сломана, как навсегда сломана жизнь офицера КГБ СССР, и это для него равносильно тотальному онемению. «Он больше никогда тебя не дождётся», — шепчет внутренний голос. «Я сам его найду в мёртвом городе». К нему подъезжает чёрный автомобиль, и Паша узнает его из всех машин мира, потому что это вторая вещь после галстуков, которая остаётся в каждой вселенной неизменной. Эта машина тоже новомодная, мало напоминает старую машину Костенко-Игнатьева, но она тоже чёрная и с тонированными стёклами. Из неё всё так же пафосно выходит его погибель. — Тебе восемнадцать-то есть? — сбивает его с мысли Сергей, привычным движением поправляя лацканы пиджака и кидая недовольный взгляд на бутылку пива в руке Вершинина. Позади него хлопает дверь машины, а Паше кажется, что с этим звуком умирает последняя надежда на спасение в этих карих-карих глазах напротив. — Ты же про меня всё должен знать. Но этот Сергей не знает, а для Паши он единственный человек в этой вселенной, к которому он может обратиться за помощью. — Мне не к кому идти, — устало признается он и жмет худыми плечами. Вершинину грустно слышать о том, что Киняев забрал Гошу, как заберёт и всех их вместе с собой на тот свет, но в то же время внутри зарождается тревожная мысль, эхом расходящаяся по задворкам сознания: а вдруг всё так и должно было сложиться? На том свете его ждёт капитан КГБ СССР, его личная погибель с улыбкой слишком-слишком, а его фантом сейчас как-то не по-настоящему удивляется. — В каком мире ты жил, парень? — Наверное, в каком-то другом. Они мчатся на полной скорости по ночной Москве в какой-то ТЦ, где люди Киняева пытаются скрутить его фантомных друзей, но даже сейчас мыслями Паша в далёком прошлом. Холодный ветер из приоткрытого окна не отрезвляет, но приводит в себя разительная схожесть этого Костенко с Костенко другим в стрессовой ситуации. Сергей своими большими и тёплыми ладонями треплет Вершинина по волосам и заставляет пригнуться, когда они заезжают на парковку. Один из пистолетов даже Паше доверяет, а сам первым бросается в самое пекло без задних мыслей, пока на него наводят винтовки, и Паша клянётся, что за секунду до выстрела он видит те же самые карие-карие глаза из-под пушистых ресниц и улыбку слишком-слишком. Этот Костенко рвёт мир ради них, мёртвых подростков, и Вершинин наконец понимает, как же прекрасен мир за секунду до взрыва.

«Я тебя искал среди миллионов подделок».

Когда Аня оказывается рядом и жмётся к нему боком, сильнее кутаясь в плащ, Паша её не отталкивает и думает о Насте с Лёхой и Гоше, которых спасти не удалось, но они едут в Припять по приказу Киняева, и он не уверен, что все они всё ещё живы, но ему хочется верить, что возвращаются они туда не зря. Напротив сидит Костенко в привычной форме с жилетом и винтовкой, за рулём Саша, рядом с ним Егор, и всё это причиняет как будто и не фантомную боль вовсе. — Сергей, когда ты уехал из Припяти? — в окне автомобиля мелькают сотни зданий, но Вершинин смотрит только ему в глаза. — За год до аварии, — уставший голос, хмурый взгляд и поджатые губы. — Ты, кстати, не сказал мне, откуда ты знаешь про Припять. — Почему ты уехал? — а в голове набатом «Почему всё так? Так не должно быть!» Потому что Паша в мельчайших деталях помнит, как своими руками сломал судьбу тому Костенко, что навечно пал в зелёные травы ещё живой тогда Припяти, порохом оседая на мокрую после дождя землю. — Поверь мне, была бы девушка — ты бы остался, — Вершинин качает головой и усмехается. Просто 1986 года был убит капитан КГБ СССР, а в 1956 году Паша спас диверсантку Клэр, которая так и не побывала в России. И сейчас, когда напротив него сидит его погибель в мире, где все они были убиты ещё в младенчестве, Вершин наконец понимает, в чём истинная проблема всех этих вселенных. «Изменились времена или возраст?» — шипит ядовито его внутренний голос. Просто он, Паша, жив, и это и есть корень проблем всех этих вселенных. И в Припяти, когда Егор с Сашей, а за ними и Сергей уходят в лес, оставляя его с Аней посреди туманной дороги на пути к четвёртому блоку Чернобыльской АЭС, Вершинин как никогда чувствует жгучую вину на своих плечах за все эти смерти и жизни людей, которые кардинально изменились после его скачков во времени. Забавная погоня за подкастером и родительскими восемью миллионами закончилась угрозой глобального масштаба и холодным взором карих-карих глаз. «Всё ещё слишком-слишком», — отмечает Паша, когда Киняев отбрасывает Аню на несколько метров назад, а он сам проектирует по памяти фантом Костенко. — Что, не работают твои фокусы? — всё тем же родным голосом говорит Сергей, а у Паши силы на исходе и гематома на рёбрах не зажила ещё с прошлого раза. — Всё, конец тебе, мразь! А Вершинину смешно, потому что офицер КГБ СССР 1986 года именно так и сказал бы, по крайней мере в Пашиных воспоминаниях он остался именно таким: бойким, насмешливым и с вечным подозрением в глазах, отражающих лучи солнца в знойный весенний день. И ему бы засмеяться той самой неуклюжей улыбкой, как на допросе, но он наконец понимает всё-всё. — Невероятно, — удивляется Киняев, — ты создал фантома. У меня на это ушло тридцать лет. «Просто это Сергей, а я клятву давал, что за него Родину рвать буду», — на последнем издыхании и с болезненной мыслью на задворках сознания. Просто всё это время Паше казалось, что это у него кости на рёбрах так долго заживают с сильным болевым синдромом, а оказалось, что гематома на сердце росла, покрытая порохом после наступления тьмы, и его, Вершинина, уже не спасти, но всех их ещё можно, вот только выход один-единственный — самоубийство, ведь Зона внутри него разрастается той самой гематомой. — Это всё сделал ты, Паша, — заверяет его Киняев, когда они находятся в полуразваленном от старости бассейне, а тьма накрывает их в мёртвой Припяти окончательно и бесповоротно. — Открой глаза, ты — причина, по которой они все погибли. Вершинин эти слова запоминает навсегда, и когда Лёша закрывает своим телом Настю, не тот Костенко из последних сил цепляется за сломанную плитку, а Аня зовёт его по имени и просит всё вспомнить, он, Паша, помнит слова Киняева лучшего всего на свете: «Они мертвы из-за тебя». И он просто не может выстрелить из-за фантомной боли прогнившей на его сердце гематомы с запахом пороха, но всё ещё может наконец-то открыть глаза и посмотреть внутрь себя, на ту неугасающую частичку Зоны, что порождает хаос в каждой из существующих вселенных. — Я найду тебя в мёртвом городе, — обещает Вершинин Костенко, а смотрит на то, как Киняев оглушительно выстреливает себе в голову, — когда настанет тьма. И пока его фантомное будущее остаётся позади, Вершинин на обманчиво отрезвляющей скорости мчится в прошлое, туда, где всё это началось: Припять, улица 40 лет октября, дом 12, квартира 47. «25 апреля 1986 года», — добавляет он и навсегда исчезает из этой вселенной. — Ну всё, — подстреленный Костенко движется на него с ножом в руке. — Конец тебе, парень. — Ножик брось, — Паша держит в руке машину времени, мелкими шагами движется к краю, а в глазах его всё та же надежда, смешанная с решительностью, потому что в прошлый раз он действовал по интуиции, сейчас — на автомате. Вершинин кидает быстрый взгляд на дно пустого бассейна в мёртвой Припяти, где каменная пыль и побитая плитка лежит, но ему впервые не страшно упасть вниз, потому что на самом деле он уже там ещё с того момента, как одолжил у Сергея на квас всё те же несчастные шесть копеек. — Конечно, бери, — Костенко протягивает ему рукоять лезвия, а Вершинин в последний раз смотрит в эти карие-карие глаза и проецирует в своей голове улыбку слишком-слишком. — Ещё шаг, и я отпущу. — А дальше что? — смеется Сергей. — Полетишь?

«Каждая встреча с тобой — самоубийство».

Единственное отличие того прошлого от этого в том, что Паша впервые осознанно прыгает в эту пропасть, глядя в глаза своей погибели, а сам с закрытыми глазами утопает в зелёной траве ещё живой Припяти, которая ему по колено, чувствуя запах дома: пороха, хлеба и чего-то солнечного в этом пасмурном после дождя небе. — Ты меня так и не дождался, — шепчет он в пустоту за секунду до собственной смерти, — но когда наступить тьма, я найду тебя в мёртвом городе. «Всё начать с чистого, только чтобы быть с тобой?» — горько насмехается внутренний голос. «Мне просто надо вернуть долг в двадцать семь лет».