Поймаешь?

Сколько Костенко себя помнит, всё было именно так: сигареты в руках, чай на столе. «Просто так получилось», — гнусно шипит его внутренний голос из раза в раз. «Так получилось», — повторяет он понуро. Выбирать ведь не приходится: винтовка в руке, бронежилет под плащом и шесть копеек под пяткой на удачу (не пять, конечно, но и в приметы Сергей особо не верит). «И обязательно приклеить их скотчем, чтобы не сместились!» — вторит ему его больное подсознание. А он, Костенко, потакает, ведь выбирать не приходится: на стене, рядом с плакатом Высоцкого, чёрно-белое фото Паши Вершинина, Лёши и какого-то Игоря, гитара давно разбита вдребезги и осколками лежит у торшера с красным абажуром, да и сам этот торшер не горит лет так десять уж точно. «Даже все двадцать семь, если быть точнее», — думается Сергею, ведь в день, когда он в последний раз был в своей старой квартире в ещё солнечной весенней Припяти, обстановка там мало походила на дружескую. Она, скорее, пахла разбитыми надеждами на лучшую жизнь, ведь в тот самый день Костенко совершил непоправимую ошибку в своей жизнь — попытался исправить прошлое. Но исправлять было уже нечего: Паша пеплом развеял его по ветру, когда сломал единственную машину времени. Но Сергей понимает Вершинина, как и себя из прошлого понимает, но принять этого всё же попросту не может. «Обидно, правда?» — не перестаёт зло смеяться его собственное подсознание. Но Сергей молчит, как привык всю жизнь таить в себе всё самое сокровенное, словно раскрытие его тайн предвещает ему, Костенко, самую ужасную погибель. Отчасти так оно и было, ведь он являлся неправильным офицером КГБ СССР. «Да?» — часто уточняет его внутренний голос. Ответа у Сергея нет, но зато есть куча болезненных воспоминаний. Так уж получилось, что в последние минуты своей жизни думает он только о Паше. О Паше он, к слову, думает почти всегда, и это тоже одна из аномалий Зоны отчуждения. — Почему ты делаешь это? Какого чёрта тебе вообще надо? Прошлого не исправить, мы пытались, а теперь… — Теперь что? — Костенко жмёт широкими плечами и бросает скорый взгляд на молодого себя, накрепко прицепленного к батарее. — Поверь мне, пацан, всё дело в том, что вы не знали, что надо делать, но я… На щеке его свежий шрам, огрубевший за эти двадцать семь лет, в карих глазах — жгучая ненависть, а на стене пока ещё целая гитара, плакат Высоцкого и торшер с красным абажуром, отсвечивающий тёпло-оранжевым светом в чернеющее за окном небо. Но так уж сложилось, что в ту несчастную ночь Костенко искренне не знал, что надо делать, а сейчас так поздно, чтобы что-либо исправлять, но он всё ещё здесь ради того, чтобы хотя бы попытаться: улица 40 лет октября, дом 12, квартира 47. Сергей здесь не физически, конечно, но душой, и это гораздо важнее, ведь сейчас ответ лежит на поверхности. «Он пожертвует собой, чтобы спасти мир?» — шипит его внутренний голос, имея в виду Пашу. «Я пожертвую миром, чтобы спасти его», — надрывается из последних сил Сергей. — Чё ты вообще пристал к нам? — срывается Вершинин, сидя на бордюре панельной многоэтажки, одной из немногих, которая не доживёт до 2013 года. — Мне жаль, ясно? Жаль, что я сломал тебе жизнь, но что я могу? Ты, блять, убил моих друзей, ты убил их! И Паша не плачет, смотря в карие-карие глаза напротив, но легче от этого вовсе не становится, потому что больно всё так же. Даже больней, словно эти непролитые слёзы обжигают и сваривают его внутренности. А Сергей отчего-то даже не раскаивается, но за секунду до взрыва Вершинин клянётся, что видит что-то удушливо гноящееся под чёрным кожаным плащом Костенко, о чём никогда его не спросит и никогда не получит ответа. Так уж получается, что бывший капитан КГБ СССР разрешает ему увидеть этот мрак в ещё солнечной Припяти, а он запоминает, чтобы ударить в это самое место побольнее, ещё не зная о том, что в последний момент передумает. — Если человек не желает помощи, это вовсе не значит, что она ему не нужна. Костенко просто помнит это — и всё, как просто помнит всё, связанное с Пашей: его рождение, первую драку в школе, неуклюжий поцелуй с девчонкой из параллели и наконец украденные у его родителей восемь миллионов с продажи бабушкиной квартиры. — Поздравляю, — натянуто улыбается он Вершининым, смотря на маленький кулёк в руках женщины. — Мальчик? — Да, — задорно отвечает отец, забирая ребёнка из рук матери и прижимая к своей груди. — Как назвали? — Паша. После этого случается так, что вся прежняя жизнь Костенко стремительно летит к чёрту, потому что Пашина жизнь становится куда важнее — у него первые шаги вот-вот будут, имя бабушки на губах после длительного неразборчивого детского лепета, первое сентября в школе у дома, буквально через дорогу, и наконец первое крепкое рукопожатие с Сергеем на детской площадке, когда они впервые знакомятся. У Паши просто всё первое, а у Костенко — старое и потрёпанное, как и сердце его, разбитое вдребезги, словно гитара, но от того не менее ценное. — Дяденька, а как уничтожить зло на Земле? — спрашивает его маленький Паша. — А кто это тебя так обидел? Ребёнок перед ним совсем невинный: светлые-светлые волосы, добрые глаза из-под чёлки и какая-то тоскливая улыбка. На Паше вместе с тем школьная рубашка в пыли, порванный галстук и синяк на скуле. Под пыльной жилеткой, к слову, сердце горячее и большое — Сергей это чувствует, — а ещё искренние намерения и щенячий взгляд. — Дурацкий Лёша! — Передай своему Лёше, что я ему уши надеру, если он ещё раз тебя обидит, — Костенко треплет Пашу по макушке и впервые улыбается ему искренней улыбкой, отдавая Вершинину свой счастливый галстук в полосочку — на удачу как бы. — А как же всё-таки зло уничтожить? — Уничтожить мир. Так получается, что маленькому Паше Сергей дарит все свои счастливые галстуки из шкафа деда, которые тот ему по наследству передал, а потом в ход идут всеразличные конфеты: мармелад (Паша его любит, но от него у него болят зубы), шоколад (только белый или молочный, а ещё обязательно с орешками!), ириски (прилипают к нёбу, по словам Паши, но тоже очень вкусно) и напоследок напутствие: «Проблема в том, что наша система общества позволяет нам быть плохими». Это, конечно, никак не оправдывает Костенко, да и маленький Паша совсем не понимает смысла его слов, но Сергею очень хочется верить в правильность всех своих действий, какого бы дерьма он в жизни Паши Вершинина не натворил. «Месть сладка?» — глумится подсознание. Сергею хочется убиться, потому что с того самого момента прошло так много лет, в которые он был всего лишь сторонним наблюдателем. Так уж получилось, что первая Пашина драка прошла без него, как и его школьная влюблённость, а потом галстуки сменились на бомберы и дурацкий Лёша стал его лучшим другом. «Неправильный не я, — оправдывается Костенко со слезами на глазах (такими же искренними, как его первая улыбка маленькому Паше), — неправильный весь этот мир». Ответом ему служит всё та же тишина, потому что всё это время он был один, и только Паша шёл с ним рука об руку в параллельной вселенной, где был убит ещё в младенчестве. Впервые в тот момент Костенко как никогда чувствует жгучую вину просто за то, что он есть. — Ты когда-нибудь смотрел на человека с мыслью «почему я боюсь тебя обидеть, а ты меня — нет?» — спрашивает его Паша, когда их обстреливают со всех сторон, а Костенко из прошлого вверяет ему в руки не просто оружие для подрыва Чернобыльской АЭС — своё собственное сердце. — Мне жаль, что я сделал не тот выбор, — на белой рубашке Сергея алое-алое пятно, в огрубевших за эти двадцать семь лет ладонях пистолет, а в карих-карих глазах жгучая тоска. — Паш, мне правда жаль. Я не должен был этого делать, надо было найти другой выход из ситуации. Жалеет Костенко в тот момент не только об этом: о том, что пропустил первый Пашкин поцелуй, что ссадины после первой серьёзной драки не залечил, что все конфеты, шоколадки и ириски в шкафу поспрятал и, наконец, так и не решился сознаться. «В чём же?» — шипит внутренний голос. — По-моему, было бы то же самое, — жмёт плечами Вершинин и целится в трубу (она тоже в забавную красно-белую полоску, как и все счастливые дедовские галстуки, но они оба об этом молчат). — Дело не в выборе, который мы совершаем, — как-то обречённо уверяет его Паша, — то, что внутри нас, заставляет нас совершать выбор. За секунду до взрыва Сергей Костенко ненавидит себя больше всего на свете. — Что ты делаешь? — Паша ловко пролазит под локтем Сергея и врезается в стол, разглядывая перед собой разбитые тарелки, склеенные вновь, места сколов у которых промазаны золотистой краской. — Тебе пора домой, а то мать потеряет, — Сергей отодвигает мальчишку и вновь окунает кисточку в банку с краской. — Расскажешь, и я уйду, — Паша садится на табуретку перед Сергеем и рассматривает фарфоровую посуду. Ему уже девять лет, и он вовсе не считает, что мать будет его искать, потому что Вершинин совсем уже взрослый, а через пять лет даже паспорт свой законный получит, к тому же это просто Сергей. Тот самый, который подарил много галстуков и научил их завязывать, который и конфеты всякие дарил за просто так, когда мама их даже не покупала (испортишь зубы!). Всё тот же Сергей, который Лёшку дурацкого проучил и как-то по отцовски встречал из школы, когда настоящий отец Паши не находил на него времени (он работает на серьёзной работе, а после неё требуется отдых перед телевизором, без этого никак!). И так уж получается, что Костенко становится для Паши если и не лучшим другом в связи со значительной разницей в возрасте, то как минимум близким человеком уж точно. — Это называется кинцуги, — философски отвечает Сергей, — японское искусство реставрации керамических изделий, — он вкладывает в детские ладошки склеенную тарелку и кисточку с золотистой краской на кончике. — А почему нельзя просто склеить? — маленький Паша делает первый мазок и прикусывает от усердия кончик языка, выводя кривые линии. — Основа этого искусства заключается прежде всего в том, что поломки и трещины неотъемлемы от истории объекта и поэтому не заслуживают забвения и маскировки. — А что такое забвение? Пуля, предназначенная молодому офицеру КГБ СССР, пробивает его сердце раньше, чем Сергей Костенко нажимает на курок. «Нет, я ещё жив», — надрывно кричит в его голове смердящий от лжи внутренний голос. «Я умираю», — с облегчением заверяет его Сергей. — У меня тут появилась идея, — улыбается Костенко десятилетний Паша, когда они идут со школы за шоколадкой в продуктовый, который находится в двух минутах ходьбы от школы, но Вершинин нарочно идёт тише, да ещё и хромает для пущего эффекта (понарошку подрался с дурацким Лёшей, чтобы Сергей его пожалел). — Что за идея? — Представь, если бы мы встретились в следующей жизни, — широченно улыбается Паша и мечтательно закатывает свои большие и добрые глаза. — Это же прекрасно! — Нет, это бред, — усмехается Костенко. Так уж получилось, что абсолютно все свои законные попытки он потратил, а если в следующей жизни его и ждёт что-то, то только погибель с горьким вкусом собственного поражения. Двадцать семь лет ведь прошло с того момента, а болит до сих пор, и вкус мести отчего-то разрастается гематомами на теле, вот только Сергей эту боль в себе держит, а сам смотрит на маленького Пашку и улыбается — уж очень имя ему это подходит, особенно галстуки в забавную полосочку, как у взрослого, и испачканный в шоколаде рот. — Даже если так, — по-взрослому растягивает слова Вершинин, — просто обещай, что найдёшь меня. — Обещаю, только перестань тогда с Лёшей драться, а то ему ушей не хватит, — качает головой Сергей, а у самого болезненная мысль на задворках разлагающегося сознания гуляет с гулом отрезвляющего ветра: «Ты только позови меня с собой». «Я в самом деле?» — на последнем издыхании шепчет его внутренний голос. А Сергей смотрит только на то, как молодой офицер КГБ СССР навсегда падает в зелёные травы ещё живой Припяти, потому что пуля, выпущенная из его пистолета для себя самого из прошлого, пробивает старое и потрёпанное сердце раньше, чем он, Костенко, нажимает на курок. Так уж получается, что труба (всё в ту же забавную красно-белую полоску) загорается и надламывается, когда Паша делает выстрел, а Сергей смотрит своими карими-карими глазами на того, ради кого готов пожертвовать всем этим миром. Только поэтому он убивает самого себя, пеплом оседая в этот солнечный весенний день в ещё живой Припяти, — как бы ради будущего Паши Вершинина, чью жизнь он и так знатно испортил. «Я мёртв». — Ты только позови меня с собой, — сознаётся он наконец самому себе, потому что жертвует ради Паши всем, чтобы найти его в следующей жизни, — и я отправлюсь за тобой.