Цирковое преступление

О ночной встрече с мертвым Хваном Феликс решил не рассказывать и так обеспокоенному Чану с надеждой на то, что его больное сознание выкинет такую шутку только единожды, но все опять пошло не по плану. Хенджин стал появляться чаще и ближе. Ли так ни разу и не осмелился протянуть руку, чтобы его коснуться, но положению это никак не помогало. Голову занимали только мысль о том, стоит ли сообщать об этом Чану и психотерапевтке, которую он еще не видел с того момента, как начались зрительные галлюцинации. Однако, со всем осознанием неправильности и ненормальности, в глубине души Феликс радовался. Радовался, что снова может видеть и слышать любовь всей своей жизни. Эта радость смешивалась с жалостью к себе, образуя совершенный мазохистский коктейль, которым Феликс упаивался в отсутствии Чана. Чана тоже было жаль, но в другой степени. Он искренне переживал за друга и по возвращении с работы устало у него спрашивал про состояние, про то, чем он занимался весь день. А Феликс часто не мог ответить, потому что просто-напросто не мог вспомнить. Чан опять узнал обо всем случайно, когда Феликс ночью громко вскрикнул и подскочил на своем раскладном диване, услышав и увидел рядом Хенджина. Испуганный Чан быстро оказался возле не менее испуганного Ли, который на одном дыхании выложил все, что его гложет все эти дни. На следующий день была в курсе и психотерапевтка. – Феликс, тебе больше не помогают таблетки и наши сеансы. Мне жаль, но лучшее, что мы можем сделать – это положить тебя на время в реабилитационный центр, – успокаивающим тоном произнесла его психотерапевтка, когда они в конце концов встретились. – В психушку? – у Феликса округлились глаза от услышанного – он предполагал, что дела у него плохи, но не думал, что настолько. – Я бы не называла это так. Там ты пройдешь комплексную терапию, тебе должно стать получше. Ты хотя бы должен перестать видеть его. – Откуда ты… Тебе Чан рассказал, да? – Да, Феликс. Все очень серьезно, тебе нужно ставить клинический диагноз. *** Феликс сидел на кровати в их с Хваном квартире, пока Чан собирал его вещи. Он суетился, что-то спрашивал, периодически вырывая Ли из размышлений о том, как он докатился до такого. Эмоциональное состояние, как всегда, оставляло желать лучшего, но по крайней мере он пока что не видел и не слышал Хенджина, что можно было на короткое время считать успехом. – Я собрал твои вещи. Ты готов, Феликс? – Чан, оставив свои хлопоты, присел перед Феликсом, чтобы заглянуть в глаза, которые тот безуспешно прятал. – Нет. Я не хочу в психушку, Чан. – Я знаю. Но тебе сейчас нужна большая помощь, чем та, которую я и твоя психотерапевтка можем тебе оказать. Он промолчал, невзначай вспоминая, как мало людей после попадания в такие места способны потом оттуда выйти. А если и выходят, то с последствиями на всю жизнь. Ему приходилось общаться с людьми, находящимися на лечении в психиатрических больницах и реабилитационных центрах, и он всегда испытывал неописуемую жалость к ним и к жизни, которой им приходится жить, не всегда по их причине. И мысленно говорил себе, что не станет таким. Тогда год назад это был один из стимулов, который им двигал, когда полнейшая апатия к жизни не позволяла ему делать базовые вещи, из-за чего Хенджину иногда приходилось помогать ему мыться и кормить с ложки. Уже на выходе из квартиры Феликс вспомнил кое о чем и резко стал в прихожей, вызвав недоумение у Чана. – Ты… Иди вниз, я сейчас. Тот лишь пожал плечами и побежал вниз по ступенькам. Феликс же, убедившись, что остался один и по ту сторону двери больше не слышно шагов, закрыл дверь на ключ и понял, что время пришло. Он грел коварный план в себе далеко не первую неделю, но, узнав о том, куда ему предстоит отправиться, решил взяться за его осуществление как можно скорее. Как бы ни старалась его психотерапевтка помочь ему беседами, толку было мало. Чувство вины никуда не делось, а после того, как он начал видеть Хенджина, оно вообще затмевало другие чувства временами. Тот хоть и много говорил в его голове, никогда его ни в чем не обвинял, что, однако, не мешало разрушать себя самому. Феликс зашел в ванную, куда уже долго никто не заходил. Включил кран, из которого сразу пошла рыжая ржавая вода, дал ей стечь, после чего начал набирать прохладную воду в ванну. Сам в это время прошел на балкон, где оставил рисунок еще в тот день, когда Хвана не стало. Ли легонько провел по желтоватой бумаге с аккуратно выведенными линиями, вновь рассматривая такое знакомое лицо. — Прости. Я, кажется... Не сдержу обещание. Опять. Ванна набралась быстрее, чем Феликс думал — видимо, напор сегодня лучше, чем обычно, будто кто-то знал. Хенджин во время депрессивного периода Феликса на всякий случай избавился от всех лезвий в свободном доступе в доме, поэтому Ли пришлось проявить смекалку, чтобы их достать, когда осознал, что больше так он просто не вынесет. По итогу маленькая упаковка сменных лезвий, украденная из квартиры Чана, сейчас лежала в кармане брюк и такое ощущение, что обжигала кожу прямо через ткань. Работая в криминалистике, он был осведомлён о том, что происходит с телом человека, когда все мышцы разом расслабляются, и по этой причине позаботился о том, чтобы избавить свое и так не совсем живое тело от лишнего. Вода в ванне жутко блестела и переливалась, одновременно маня и отталкивая. Феликс чувствовал сильнейший страх перед неизвестным, сильнее, чем когда-либо. Руки и плечи подрагивали, а мысль о том, что это слишком ужасная вещь, чтобы совершать над собой, почти подкралась, но быстро улетучилась одной мыслью о том, что уже было и что еще будет. Ли снял верхнюю одежду, оставшись лишь в светлой футболке и брюках и аккуратно зашел в воду. Она не казалась такой холодной, когда он касался ее рукой. Мурашки мигом пробежали по всему телу, то ли от страха, то ли от холода. Сжав зубы, Феликс одним движением сел на дно, погрузившись почти по грудь. Распаковал упаковку тонких блестящих лезвий и глянул на свои хорошо зажившие руки, которых давно не касались острые предметы. От воспоминаний плечи неосознанно дернулись и Феликс, чтобы успеть все до того времени, как опомнится Чан решил действовать. Рука, подносившая лезвие к бледным венам, заметно подрагивала — страшно было до безумия. У Феликса был опыт самоповреждения, но оно никогда не доходило дальше. И сейчас, сидя в холодной воде, из-за которой одежда неприятно липла к коже, он обдумывал все свои жизненные решения, все, что он сделал неправильно и как мог все предотвратить, обратись он за помощью сразу без страха потерять какую-то там должность. Сейчас этот тупой страх забрал одну жизнь и планирует забирать вторую, и Феликс думал о том, как неправильно расставлял приоритеты. Церемониться не хотелось и не было времени, поэтому Феликс прижал лезвие к синей вене у сгиба локтя, надавил так сильно, как вышло, и медленно повел вниз, наблюдая, как предмет толщиною меньше миллиметра с лёгкостью рассекает кожу, из-под которой сильным порывом начинает хлестать темно-красная кровь. Боль адская и пронизывает каждое нервное окончание организма, но моральная боль ощущается еще сильнее. Ли кажется, что он слышит звук, с которым рассекаются мышцы, сталкиваясь с лезвием, но он быстро затмевается сильнейшим приступом боли, из-за которого начинают слезиться глаза, звенит в ушах и вырывается непроизвольный болезненный стон. Частые темные капли резко падали в воду, оставляя за собой разводы и окрашивая ее в розоватый оттенок. "Похоже на вино" — подумал на секунду Феликс, за что сразу же упрекнул себя — в смерти нет ничего романтичного. Выстрадав еще один на этой же руке и два на другой таких же пореза, Феликс откинулся на спину и стал ждать. Перед глазами проносилась вся жизнь и люди, в ней присутствовавшие. Феликс вспоминал родителей и сестер, друзей из универа и коллег. Не будь он в таком подавленном состоянии, ему бы было совестно за то, что придется привлечь к своей персоне столько внимания своей кончиной, но не будь он в таком подавленном состоянии, он бы не убивал себя сейчас. Он вспоминал Хенджина. — Зачем, Феликс? Я же так просил тебя, — услышал он совсем рядом опечаленный голос. Феликс поднял взгляд — Хенджин выглядит серьёзнее, чем обычно. Он сидел на полу возле ванны и проницательно заглядывал Ли в глаза. На секунду ему даже показалось, что он ощутил тепло его тела. — Я... Прости меня. Я подвел тебя, Хенджин, — говорить становилось тяжелее по мере того, как вода принимала оттенок все ярче. Перед глазами начинало плыть, голова сильно кружилась, к горлу подступала тошнота, которая не переросла в желание проблеваться только из-за того, что Феликс сделал это сам раньше. — Я не смогу так жить. — Как жить, солнце? — Так, как я живу сейчас. Да я, блять, не живу толком больше. Я... Слишком сильно виноват перед тобой. Прости, что не уберег тебя, прости, что не догадался, прости, что не среагировал вовремя. Прости меня, пожалуйста, Хенджин. — Я никогда и не винил тебя, — Хенджин оперся на бортик ванны и склонил голову на бок. — Неужели... Мы в самом деле проведем друг... Друга на тот свет?.. Такое возможно? — дыхание у Феликса становилось все более поверхностным, и чтобы произнести это, пришлось приложить неимоверное количество усилий. — Возможно, милый. — Ты... Побудешь со мной, пока я не... — Конечно. Лучше закрой глаза — тебе будет не так больно. Боль все еще была ужасной, хоть конечности и немели то ли от холодной воды, то ли от недостачи крови. В теле сконцентрировались все самые мерзкие симптомы, которые можно было придумать. Отчаянно хотелось потерять сознание, из-за чего постоянно закатывались глаза и перехватывало дыхание, но Феликс каким-то чудом умудрялся цепляться за эту ниточку, которая соединяла его с реальным миром, который уже и реальным было сложно назвать. Страх так никуда и не делся, зато прибавилось осознание того, что он в самом деле сейчас проживает последние минуты на земле, и назад пути уже нет, от чего становилось еще страшнее. — Я не хочу. Хочу тебя видеть. — Тогда придется потерпеть. — Я давно уже терплю. — Я знаю. Они замолчали, Феликс пытался концентрироваться, чувствуя, как сознание сдается, и он вот-вот вырубится. — Хенджин, ты... Ты достаточно... Любви получал от меня?.. — Более чем, милый. Не переживай за это. — Х-хорошо. Я рад... Слышать это. — Не держись здесь. Не мучай себя еще больше. В глазах стремительно плыло и темнело, и как бы Феликс ни пытался это побороть, выходило из рук вон плохо. Он понимал, что единственное, за что он сейчас цепляется – это образ Хенджина, который выдумала его больная голова. В тот момент фраза "не наелся – не налижешься" не имела никакого смысла, и любоваться слишком хорошо знакомым лицом хотелось как можно дольше. Феликс в бога не верил, как не верил и в потустороннюю жизнь. Может быть, эта вера и присутствовала в его жизни в юные годы, полученная из сказок матери и сестер, но, увидев такое невероятное количество мертвых людей за свою жизнь и не находивших себе места родственников этих мертвых людей, эта вера во что-то высокое ушла далеко и надолго, хоть и Хван в первый раз напугал так, что Феликсу показалось, что он уйдет на тот свет по почти естественным причинам. Убивая себя, Феликс уж точно не преследовал цели воссоединиться с Хенджином. Скорее наоборот – тешить себя какими-то неощутимыми иллюзиями, созданными больным сознанием, даже ему казалось отвратительной затеей. Он совершенно неосознанно сделал то, чего Хенджин в последние часы своей жизни слезно просил не делать. И он помнил про это каждый божий день, каждый божий раз, когда до безобразия живой и здоровый Хван устраивал очередное ментальное испытание. От этого хотелось сбежать, но от себя бежать было некуда. И с этим же хотелось остаться, в этом бредовом мире, созданным специально для себя, с мертвым человеком, воскрешенным в сознании тоже специально для себя. И после недель такой каторги он понял – так он больше не может. Смесь всех самых гадких чувств – боли, страха и чувства вины – давили на голову с такой силой, что не помогало абсолютно ничего. И Феликс, размышляя долгими бессонными ночами и такими же долгими галлюциногенными днями, пришел к тому, что неадекватное сознание восприняло как лучшую возможную идею. *** Тело, наконец, полностью расслабилось, роняя голову на грудь. Оно, потеряв не один литр крови, ужасно побледнело и начинало синеть. Вода уже приобрела ярко-красный оттенок, медленно начиная выливаться из-за бортика на кафель и ворсистый ковёр. Его нашли почти сразу, еще теплым, в холодной воде, бледным и окровавленным. Чан, первым догадавшись, что что-то не так, выбил дверь и с ужасом понял, что не успел совсем на чуть-чуть. И в этот же момент понял, что у урны Хенджина на кладбище появится сосед, которого тот в таком месте хотел бы видеть меньше всего.