Трескается, трещит по швам, молчит

Итэр перекладывал монеты с места на место: двигал их поближе к тарелке с остывшим сливочным рагу из дичи, брал самую близкую к краю в ладонь, подбрасывал, вертел с аверса на реверс. Паймон, уже наворачивавшая третью порцию рисовых шариков, приостановилась. — Паймон думает, мы не зря продали те шкатулки, — она кивнула, не прекращая жевать, — всё-таки сто тысяч моры на дороге просто так не валяются. Да и вообще, мы как раз вовремя получили вознаграждение, — третья тарелка перед ней почти опустела, — иначе пухли бы от голода или перебивались травками-муравками. — «Травками-муравками»? — Итэр оторвался от созерцания привычных для Лиюэ символов на драгоценном металле. Уже слегка потускневшем. Прошедшем через сотни, нет, тысячи рук. — Паймон, мы разве когда-то, как ты выразилась, «пухли от голода»? Паймон многозначительно закивала с набитым ртом, затем подняла палец, будто вот-вот готовилась высказаться, но потом опять сделала глоток сока спелого, перетёртого с сахаром закатника. И ещё. И ещё… Вскоре стакан со стуком опустился на столешницу. — Ну знаешь, ты как-то сварил суп из редиса и чашечек лотоса, а посыпал всё это высушенными лепестками глазурных лилий! Такое не забывается! — Но это же не «травка-муравка», — Итэр со вздохом придвинул рагу к себе, сжал вилку, не спеша приступать к еде. — К тому же не ты ли уплетала тот бульон за обе щёки, м? Ещё и добавку просила. — Ну не голодать же? — Паймон фыркнула и очень внимательно стала вглядываться в тарелку. В жёлтые кубики тушёной моркови, картофеля и разваливавшейся по волокнам кабанятины. Итэр привык игнорировать подобные взгляды, порой слишком настойчивые. Он медленно стал ковырять овощи: подцеплял на ровные зубчики то сельдерей, то кусочки томатов. Больше его заботило не мастерство местной кухарки, не специи, не баланс сладости и соли (не в этот раз), а монеты, продолжавшие поблёскивать на столе при тусклом свете настенных ламп. Вместо них пару часов назад лежали три шкатулки с неясными узорами. В отличие от безжизненной моры, переходившей от владельца к владельцу, они хранили в себе частичку скитаний: слякоти под подошвой, раскисшей травы, проливных дождей, шуршания осоки и приглушённого бормотания хиличурлов из очередного лагеря среди гор. Итэр поднёс, наконец, вилку к губам, больше по привычке оценивая нотки розмарина в общем аромате. — И что такого ценного было в шкатулках… — Паймон проследила за проскользнувшим мимо их углового столика официантом. На подносе тот нёс три бокала вина. — Ничего не ясно. Теперь жевал Итэр. — Рыбацкий бутерброд за сто тысяч моры… — вдруг переключилась она. — Он был бы точно размером с Лиюэ! Итэр многозначительно кивнул, посматривая на подоконник, где дремал чёрно-белый кот. — Нет, лучше сто маленьких бутербродов из «Хорошего охотника»! Они дольше будут храниться, их хватит на… на… целые две недели! Итэр подавил улыбку и комментарий: «Думаю, уже на четвёртый день от сотни бутербродов останутся одни крошки». Полная луна, такая потрёпанная и уставшая, плавала на поверхности насыщенного бульона; ветерок играл со страничками записной книжки, лежавшей на соседнем столе, теребил бамбуковые жалюзи. Зал бурлил от обсуждений за чашечкой травяного чая. Моряк и капитан торгового судёнышка сравнивали Заоблачного Гобу, заказанного ими, со стряпнёй кока. Заоблачный Гоба, по крайней мере, не так разъедал язык солью и перцем. Рядышком на стуле покачивалась старушка. Она листала потрёпанное издание детских сказок, время от времени внося примечания карандашом; перед ней стоял глиняный чайничек и фарфоровая белая чашечка, над которой завис пар, словно туман — над рекой перед рассветом. Парочка молодых девушек сплетничала, кромсая на кусочки Мятное желе. Паймон вновь стянула меню и заворошила страницы, начала водить пальцем вниз-вниз и опять высматривать деревянный поднос. — Ты помнишь, какой сегодня день? — Итэр решил прервать поток размышлений о грибах, о соусе из стеклянных колокольчиков и о золотистых дольках картофеля. — День заслуженного отдыха, — она надула щёки. — Ты совсем ничего не слушаешь! Тут столько грибных закусок, у Паймон глаза разбегаются. — Сегодня нам надо навестить кое-кого, — Итэр потянулся за стаканом морса из чернослива. — Конечно, мы немного припозднились, хотя вряд ли там закрыто. — И куда это мы должны идти на ночь глядя? — Подумай сама. Итэр усмехнулся, когда на лице его спутницы отпечаталось замешательство: она даже слегка нахмурилась, оторвавшись от списка холодных закусок, однако это не продлилось долго. Секундой позднее в её голосе звенел укор. — О, Паймон думает, не сомневайся. Паймон думает, что тебе нужно меньше общаться с Сяо, — сказала она, топая ножкой в воздухе. — Разве так нормальные люди разговаривают?! — А, в таком случае я вновь обрёл возможность… — Итэр не успел договорить. — Нет-нет! Даже не вздумай начинать, слышишь?! — она едва не задохнулась от возмущения, замахав руками перед собой. — Одного Кэйи Тейвату более чем достаточно! А Паймон — уж тем более! Он прокашлялся, скрыв очередную улыбочку за кулаком, и продолжил более хриплым голосом. Возможно, если бы всё сложилось иначе, его бы знали не как героя Тейвата или — чуть попроще — путешественника, а как мастера-подражателя. — Ладно. Итэр приготовился получить по макушке свёрнутым в трубочку меню. Паймон тяжело вздохнула, опустив орудие возмездия. — Так с кем ты хочешь встретиться? — она прищурилась, подбоченившись. Итэр открыл было рот, но Паймон быстро добавила: — И никаких шуточек! Итэр потёр щёку погрызенным ногтем, а затем, определившись, выудил из мешочка на поясе крошечную синюю ракушку. Звёздочка, которую будто бы выковали из серебра, мерцала даже в полутьме таверны «Три чашки в порту». Паймон вопросительно подняла бровку. — Зачем тебе понадобилась звёздная ракушка? — Я подумал, что она не раскрошится и не испортится, в отличие от рыбы-тигра, — Итэр погладил пальцем синюю спираль. — Подношения ведь должны быть от всей души, верно? Или я что-то упускаю? — Ой, — Паймон прикрыла рот ладошкой. — Сегодня же день памяти Бронзового Воробья… А мы до самого вечера искали последнюю шкатулку! — Да, мы немного замотались, — он сделал ещё один гулкий глоток морса. — «Немного»?! — Шесть часов, кажется. Разве это много? Паймон запыхтела. Она возмущённо стала загибать пальцы, готовясь перечислить каждый шаг во время их поисков. Её отвлёк парнишка-официант, который уже потянулся за пустой тарелкой из-под рисовых шариков и стаканом. Итэр мельком окинул его взглядом, пытаясь определить, связан ли непривычный для Лиюэ рыжий оттенок кудряшек с родиной Фатуи. Вряд ли. В этой таверне никого из Снежной не жаловали и — тем более — не нанимали. Стоило Владу пройти мимо уличных столиков, как Тянь Железный Язык замолкал и морщился, а Чжи Жо отворачивалась в другую сторону, поправляя униформу. Итэр, откинувшись на спинку, попросил счёт. Незаметно оглядевшийся официант кивнул в сторону миски, где ещё было полно сливочного рагу, и тихонько уточнил, довольны ли они едой. Он почти облегчённо выдохнул, заметив утвердительный кивок, и мгновенно натянул профессиональную улыбку, которую очень многие работники Лиюэ поддерживали с величайшим трудом. Или так казалось Итэру после Мондштадта. Паймон печально вздыхала, пока их кошелёк пустел. На улице уже сияли фонари, а ночная пряжа — обвивала колонны, лестницы; её ниточки забирались в каждую щель между досками, в каждый завиток орнамента под крышами. На бархатном море покачивались рыбацкие судёнышки. В воздухе смешивались соль и сладковатый, почти удушливый, аромат глазурных лилий, что распускались ближе к вечеру под деревьями и среди жёсткой, точно кабанья щетина, травы. Сжимая коробочку с шашлычками из рыбы-тигра, Итэр запрокинул голову. Звёзды давно перестали с лаской, какой-то родительской теплотой улыбаться ему. Раньше они мигали, подавали знаки, переливались от серебра к золоту, — и пыльные воспоминания отзывались в груди, сердце тянуло, ведь шёпот небесных маяков изредка прокатывался эхом в голове. Ныне же барабанные перепонки трещали от их молчания. Наверное, звёзды в нём разочаровались. Лиюэ затихал. Его баюкал ветер, трепавший занавески и далёкие паруса. На мосту к Итэру, привычно вильнув хвостом, приблизился подпалый пёс, принюхался, облизнулся и ткнулся тёплым носом в колено. Прохожие ласково окликали его «Тофу», трепали за уши, ерошили холку, — а Дугу Шо время от времени делился с ним кусочками тофу из супа, присаживаясь в тени возле дерева. Итэр удобнее перехватил коробочку одной рукой, а второй — почесал подбородок Тофу, протянув: «Снова погрыз прилавок Ивановича, да, приятель?». Тофу повторно принюхался, вперившись взглядом тёмных глаз в будущее подношение. Явно почуял рыбу-тигра за слоем картона. Спрятав руки за спиной, Паймон парила рядом с перилами. — Мы, значит, совсем-совсем никуда не торопимся? — она поджала губы, когда Итэр, в последний раз проведя пальцами по собачьей макушке, наконец поравнялся с ней. — Вроде бы… — Итэр задумчиво взглянул на небо, — у нас есть ещё сорок минут до полуночи. К тому же тут не слишком далеко. Каменные статуи Якш, по правую сторону, отбрасывали мрачные тени. Ни одного облака не цеплялось за склоны гор Тяньхэн, лишь пламенеющие клёны, вгрызавшиеся корнями в глыбы камней, покачивали ветвями на ветру — так шептала их листва. Провалы древних шахт, куда не захаживал ни один шахтёр, источали мглу и подземную прохладу, в то время как над дорогой, ничуть не менее древней, клубились отголоски солнцепёка. Или Итэру просто казалось, что его щиколотки щекотало теплом. После заката он полагался на слух. Галька хрустела под ступнями. Паймон чуть не запищала от негодования, когда они вновь остановились. На этот раз возле кустарника. Пусть его листья и поглотили тёмные болезненные пятна, светлячки кружились над лимонными лепестками по-прежнему живых цветов. — Мы так и к утру не дойдём до храма, знаешь ли! — завопила она, потянув Итэра за накидку. — Это уже ни в какие ворота!.. — Ты чувствуешь запах? — только и спросил он, опустив ладонь на рукоятку меча. Паймон резко отцепилась от белой ткани и принюхалась. — Кто-то просто развёл костёр, всего-то. Разве это редкость? — Здесь обычно не жгут костры, Паймон, — Итэр нахмурился и прибавил шаг, продолжая сжимать эфес. Они быстрее обычного минули горную арку над дорогой, где к скалам, подобно клещу, присосалось дерево-паразит с изумрудными патлами, и вскоре Паймон закашлялась, зажав нос пальцами. Запах гари усилился в разы, но вокруг не было ни души: ни похитителей сокровищ, которыми кишела округа, ни пиро-слаймов, вполне способных учинить пожар-другой. В звёздное небо вздымались одни клубы дыма. Сплошной дым. Ноздри защипало от горечи. — Ну и запашок… — прогнусавила Паймон, не разжимая носа. — Что же это горит… Итэр без единого слова вскарабкался на каменный выступ перед развалившимся сараем и приложил руку козырьком ко лбу. Прищурился. Он несколько секунд пытался понять, горело ли это дерево, поле, трава, мусор, оставленный искателями приключений, а как только понял… сорвался с места, соскочив на протоптанную тропу. — Эй! Куда? А как же Паймон?! Итэр на бегу выхватил меч — и воздух зазвенел, стоило язычкам энергии Анемо оплести ледяное лезвие. Горело никакое не дерево. Пламя беспощадно, с треском, со скрипом, пожирало недавно отстроенный храм Бронзового Воробья, а на фоне вихря искр, шипевших по-змеиному и рассыпавшихся по обожжённой траве, когда крыша с грохотом падала вниз, темнело два силуэта. Даже едкая дымка не смогла скрыть блеск острия нефритового копья, а торжествующий рык пожара — сдавленную мольбу: «Прошу, не убивай…».