Love u for infinity

      Жизнь на всех всегда накладывает свой отпечаток. В случае с обычными людьми — это увеличивающееся количество морщин и седых волос, возрастающая скверность характера, или же, наоборот, совершенное просветление и неиссякаемый оптимизм, граничащий со слабоумием. В случае с вечной жизнью всё не так однозначно. Ирония заключается в том, что отсутствие внешних изменений не является страховкой от старения и усталости души. На ней зарубцевавшимися шрамами и многолетними морщинами выгравировано имя каждого, кого я любила. И не то чтобы этих людей было слишком много.       Вечность учит осторожности, заставляет ходить по тонкому канату, балансируя между мнительностью, повышенной подозрительностью и желанием открыться хотя бы одной живой душе. Вечность утомляет и ломает изнутри, деформируя так, как никаким седым волоскам и «маргариткам смерти» не по силам.       Иногда, кажется бессмертие иссушило меня, превратив сердце в труху, что всё ещё каким-то чудом, спрессованное, держится из последних сил.       Я совершенно позабыла, когда в последний раз ощущала его быстрый галоп, до боли за грудиной, так и кажется, что ещё немного — оно вырвется на волю, как маленькая певчая пташка. Каково это — вновь трепетать от касания кожи к коже, сходить с ума от учащённого пульса, когда глаза напротив исследуют губы в надежде на робкий поцелуй, втягивать носом знакомый аромат, чувствуя который понимаешь — ты дома?..       Вечность…       Кому она вообще нужна, раз так бессердечно сжимает ледяной рукой за горло, лишая кислорода и вышвыривая тебя за пределы жизни, и заставляет быть молчаливым свидетелем чужих встреч и расставаний, любви и ненависти, дружбы и всепоглощающей страсти?       Бесконечность боли, неисчерпаемость чувства утраты, бессрочность тоски и неистощимость одиночества — вот что собой представляет Вечность.       Дар или проклятье? Прожив столько времени без Джона, я совершенно убеждена во мнении — это тяжёлое ярмо, придавливающее своим весом к земле. Я так долго искала, что кажется, выдумала этого мужчину. Спустя столько лет, начинаю думать, что он был лишь частью моего богатого воображения — настолько его исчезновение было фантастическим и внезапным, как викторианские фокусы с голубями в рукавах. В какой-то момент стало проще думать, что Джон Робертс — фикция, и постепенно смириться с этой мыслью. Начать жизнь заново.       — Конечная, «Метрополитен», — придушенно хрипит динамик в вагоне метро, и я выныриваю из-под толщи раздумий, утаскивающих меня на дно каждый раз.       Отрешённо смотрюсь в большое окно, автоматически поправляя причёску и вчерашний макияж — тушь осыпалась мелкими чёрными точками, зато не так заметны круги под глазами. Запах перегара меня совершенно не волнует. Удовлетворённо поджав губы, выхожу в распахнутые двери.       Промозглая сырость Лондона особенно остро чувствуется здесь, под землёй.       «Где тебе самое место», — добавляет ни с черта взявшийся внутренний голос, на который я гневно шикаю. Двери вагона мягко закрываются за моей спиной, заглушая гулом все звуки. Резкий порыв воздуха ерошит волосы, выхватывая отдельные пряди, и они щекочут нос. Я морщусь и посильнее запахиваю ворот пальто.       Тусклый свет, прохлада, вагоны уплывают в черноту тоннелей с утробным звуком, будто завывающее в подвале старинного замка привидение, и уносят пассажиров прочь. На станции не так много людей в это время — раннее утро, и я с лёгкой улыбкой прикрываю глаза, слушая стук колёс — биение сердца метро.       Мои мысли снова ведут тёмной тропой воспоминаний, где всегда спотыкаюсь и падаю, стоит только воссоздать образ Джона. Такой далёкий, холодный, отстранённый и в то же время такой родной. Во время своих поисков я шла по дороге из хлебных крошек, что он ставил в прощальном письме, но пряничного домика всё нет и нет. Я лишь бреду наощупь одна в темноте, без света и опоры. Без его язвительных замечаний и ласковых взглядов. Мой воспалённый разум наслаивает людей, события, страны и континенты, запутывая и забавляясь. И постепенно образ Джона затуманивается, тает как предрассветная дымка, исчезая в бесчисленной картотеке памяти. А я каждый раз цепляюсь за хвост иллюзий, в попытках ухватить хоть толику и превратить ту в реальность.       Гул поездов нарастает, возвещая о приближении, а я просто стою и обнимаю себя руками, растворяясь в монотонном шуме. Не сразу понимаю, что по щеке катится слеза — только когда мимо проносится вагон, и ветер, порождённый им, бьёт в лицо. Кожа в момент холодеет там, где влага из глаз прочертила дорожку к подбородку.       Тоска выкручивает мне жилы, и я задыхаюсь в беззвучных рыданиях. Тушь совершенно точно сползла с ресниц, превратившись в селевые потоки, а я не могу найти сил, чтобы перестать плакать. Слёзы, мои редкие проявления слабости, доказывающие, что я ещё жива и происходящее — не ночной затянувшийся кошмар.       Разворачиваюсь лицом к путям, бросаю взгляд на табло — счётчик показывает 2.50 — через столько прибудет новый поезд, и я задумываюсь — смогу ли броситься под него?       Разглядываю зубастую чёрную пасть под ногами, выжидающе смотрящую на меня, и делаю шаг вперёд, когда яркий свет слева выбирается из темноты тоннеля. Моя ступня зависает над путями, а на плечо ложится чья-то ладонь — крупная и сильная. Она тянет меня назад, вынуждая попятиться.       — Джон… — шепчу в слезах, распахивая глаза.       — Тео, — раздаётся сквозь шум приближающегося состава родной голос, и моё мёртвое сердце пропускает удар, а затем начинает бешено биться, проламывая рёбра. Когда поезд останавливается напротив, в отражении стёкол на меня смотрят кофейного цвета глаза.