Альманах и много специй

      Навигатор привёл меня в стрёмное место: старый район с множеством заброшенных или наполовину заброшенных предприятий. Сейчас все эти бетонные громадины стояли, расписанные яркими граффити, то тут, то там проглядывались огрызки блёклых жилых пятиэтажек. На противоположной стороне улицы от меня меж зданий из обычного кирпича втиснулся узкий дом вишнёвого оттенка, правую сторону фасада закрывала буйно разросшаяся виноградная лоза. Глянув по сторонам, я убедился, что машин нет, и направился в гости к колдуну. Его порекомендовала мать, уж кому-кому, а ей я верил безоговорочно, поэтому почти сразу же взял адрес и направился к нему. Собственно, я догадывался, почему обитель мага выглядит так экзотично, ярко, кричаще, в какой-то степени нелепо, но не мне его судить за вкусы и пристрастия, да и методы рекламы — не мой профиль.       Горячий час с любящей меня женщиной не успокоил проклятье, но чуть притупил, я же полностью пропах ароматом её тела. Дремлющая буря затихала от вдохов, не разносила меня в щепки. Пусть приступ застал меня по дороге, радовало, что всё обошлось плюс-минус гладко, и я не сдох. По пути же морально готовился к перебранке по поводу бюрократического мозгоёбства. Насколько был знаком с системой и людьми, работающими в ней, они до чёртиков не любят, когда приходят без записи. Думаю, узнав, что у меня буквально вопрос жизни и смерти, Тирис сделает исключение. Очень на это надеюсь, по крайней мере.       Кирпичный дом в пять этажей, как и два соседних, но у этого странный цвет, будто на заводе кто-то ошибся в пропорциях красителей. Ни в одном окне не горел свет, не видно ни малейших признаков жизни за стёклами. Кажется, могильным холодом повеяло, от чего усмехнулся мыслям, когда-то в детстве часто лазил по злачным, заброшенным местам в надежде встретить призрака… А находил лишь бездомных и торчков. Всё же детский забытый азарт исследователя взыграл, стало легче на душе, приятно взбодрило и вдохновило на подвиги. Думаю о себе, как о старике, которому тяжело подняться, сделать элементарные действия, встреча со смертью слишком сильно изменила, бесповоротно.       Не успел подняться на крыльцо, как входная дверь отворилась, за ней зияла непроглядная темень. Я остановился, ожидая, что кто-то выйдет, но время шло, а в проёме никто не появлялся. Меня толкнули в спину, причём довольно ощутимо, что чуть не потерял равновесие, но обернувшись, я увидел пустую дорогу и блёклый забор — ни единой живой души. Хочешь, чтобы я вошёл — пожалуйста. Ступенька надрывно скрипнула, вторая завизжала свинкой, а третья пробасила. Шаг в неизвестность, от которого вспотели ладони. Осязаемый мрак налип пухом, я попытался отмахнуться, но как это сделать, когда ничего не видишь? Как в дешёвом ужастике: дверь за мной закрылась сама или благодаря маньяку.       В любом случае я уже не жилец, а сдохнуть от ножа или пули приятнее, чем мучительно задыхаться от того, что тело разбирает на атомы магия. Темно, тихо. Ни огонька, ни скрипа. Ни блеска, ни шороха. Для надёжности выставил руки перед собой, сделал крохотный шажок, за ним ещё один. Ледяной мрак явно не простой, он облеплял всё тело, но не стеснял движения, хоть и чувствовал его плотность кожей. Скорее всего, его можно сравнить с купанием в океане, когда идёшь сквозь толщу воды, ощущаешь сопротивление, однако оно странное, будто нематериальное. Я чуть посмелел, и в этот миг раздался щелчок пальцев.       От яркой вспышки зажмурился, однако быстро пришёл в себя. Я стоял в шаге от деревянного стола, заваленного хламом так, что не сразу обратил внимание на руки, облачённые в объёмные серебристо-серые рукава. Костлявые, смуглые пальцы переплетены, а на них покоился выразительный подбородок. Скользящий взгляд на ухмыляющегося незнакомца, в рябящем свете не мог определить возраст на вид. Сначала мне показалось, что ему чуть за сорок, но полыхнула свеча, озарив его, тогда вырисовывался образ совсем юного парня. Как бы я не вглядывался, не мог разобрать — верхнюю часть загораживала тень от повязки на голову, замотанную по-африкански.       Меня окутал почти родной запах сушёных трав, я различил в них лавр, девясил, корень ибога. Ха, я усмехнулся ещё раз, глянув на невозмутимого обитателя. Единственное, что отличало пристанище колдуна от лавки матери — резкие ароматы табака, свечей и рома, почувствуй себя на пиратском корабле три столетия назад. Еле слышно трещали фитили под жёлто-зёленым пламенем, уши закладывало от собственного и почему-то сбитого дыхания. Моргающий свет расщедрился, давая рассмотреть только скудные очертания комнаты, заваленной разными ритуальными вещами. Зимний холод отступил, хотя пара десятков маленьких огоньков не могли разогреть кабинет за минуту, значит, колдун с его мраком виноваты.       — Здравствуй, Готто! — экспрессивный возглас поверг меня в недоумение. Пялился я на, по всей видимости, Тириса, а тот даже не моргал. — Не стой столбом, садись.       Справа от меня возникло кресло, на которое я поспешил сесть, чувствовал себя, как школьник в кабинете директора. Тирис небрежно смахнул обилие предметов, они сами разлетелись по комнате на места. Под гипнозом я наблюдал за волшебством, которое творили его руки. Молчал. И он, и я. Во мне пробудились первые сомнения, а не теряю ли здесь время. Уже начинали подбешивать его показательные трюки, которые часто использовали шарлатаны для впечатления доверчивой публики. Только соль в том, что на меня такие штуки не работают, сам знаком с магией не понаслышке, знаю разные приёмы. Хотя отдам должное парню — талантливо вертеться, красиво, приятно наблюдать.       — Не против аромки? — я как-то неуверенно кивнул, до конца не понимая, о чём он говорил. Чиркнула железная зажигалка с колёсиком, зелёный огонёк заплясал по тонкой, ароматической палочке. Запахло мятой, шалфеем, чабрецом. — Ром, быть может, текила?       — Я вообще-то по делу пришёл, — начал было гневную тираду, но быстро умолк, так как поймал зловещий взгляд колдуна, — ром.       — Вот и правильно! Нет напитка лучше рома… Вру, есть, тебе ещё предстоит его испить сегодня, Сокрушённый, — я совершенно не разделял весёлости собеседника, он улыбался, разливая алкоголь по бокалам. — Выпьем же за то, что меня навестил такой славный малый, как Готто.       Отхлебнул ради приличия, пока Тирис заглотил ром залпом, не поморщившись, и выдал довольный грудной возглас. Он даже ворожить не начал, а уже раздражал до трясучки, до зубовного скрежета. Бесили обращения по имени, панибратская манера речи, странные, непонятные обороты, ухмылки. Я тут при смерти, мне избранника искать надо, а не бухать со всякими странными личностями. Но я держался, не торопил, молясь, лишь бы мучения оказались не напрасны, и пусть он закончит представление, чтобы быстрее разошлись. А ром ничего такой, с красочным послевкусием: тягучий и в тоже время нежный, жёг язык алкоголем, лечил сладостью тростника. Отпил ещё немного, чем вызвал одобрение. Я откинулся на спинку кресла — сел поудобнее, колдун же налил ещё бокал, после маленького глотка заговорил:       — Вот теперь, дружище, можно и приступить, — Тирис вновь увенчал переплетённые пальцы подбородком. — Принеси чёрный мешок с фиолетовой завязкой, он на третьей полке, четвёртого от тебя шкафа.       Я только расслабился, а он… Мудень. Смерил свирепым взглядом, на который рассмеялись, поднялся искать долбанный кусок говна. Было бы гораздо удобнее, гори здесь свет помимо свечей. Отсчитал четвёртый шкаф, где валялся один единственный мешок, как раз на третьей полке. Чёрный. С, хер пойми, какой лентой, да плевать — прокатит. Схватил, вернулся, протянул вещь. Плотные завязки поддались подозрительно легко, я точно чувствовал, что сам бы их не размотал. Перед нами на стол с хриплым постукиванием выпали белёсые кости, некоторые совсем не похожи на птичьи, слишком широкие и крупные. Но в чём я был уверен, так в том, что они настоящие, не муляж, купленный в магазине приколов. А не человечьи они случаем? Вон вроде фаланга.       — Лапку давай, — промурлыкал колдун. — Какую не жалко.       Отрубленный палец или рука, вероятно, не совсем справедливая плата за собственную жизнь и избавление от болей, но лучше, чем мучительная смерть. М-м-м… Теперь ясно, как пополняется волшебный мешочек. Только вот не радовало это ни капельки. Я глянул на Тириса, что откровенно забавлялся, мне даже показалась, он читал мысли. То есть мои рассуждения тебя смешат? Чёрт с тобой! Колдун прыснул, быстро возвращая себе крохи серьёзности, а я таки соизволил протянуть раскрытую ладонь. В пламени свечей сверкнул изогнутый кинжал в костлявом кулаке, лезвие едва касалось кожи, нежно покусывая. Зёрна граната посыпались на кости, окропляя их, я, как заворожённый, смотрел. Да, это моя кровь, но не чувствовал её своей, словно та уже давно принадлежала раздражающему алкоголику напротив.       Миг, я отвлёкся и не понял, как и что случилось толком. Заорал от того, что почувствовал жгучую боль в пальце, посмотрел на пульсирующий внутри указательный, из него торчала странная штука, напоминающая скорлупу грецкого ореха. Без слов спросил: «Что за херня?» — через несколько секунд колдун протянул мне крохотную, резную маску с клыками-иглами, они-то и вгрызлись в меня. Тирис отложил талисман с кровью в сторону, сжал пучок лаванды, перетирая цветы. Какой же у неё сильный запах, невозможно! Помятые ошмётки полетели на середину стола. Заискрились золотые всполохи, кости затряслись, а колдун шептал неведомые слова. Голос рябил, звучал отовсюду. Я слышал его у самого уха, ощущал дыхание на коже. Чуть позже, готов поклясться, что к нему присоединился грубый бас, а после — шипящая женщина-змея. Они спорили, перебивали друг друга, разрывая мою голову на куски создаваемым шумом.       Вновь пальцы похолодели, кожу покрывал иней. А золотых искр стало раза в два больше, и они полыхали, точно пламя, завораживающе плясали живые силуэты. Духи — это сто процентов духи, которые так говорили с колдуном. Не мог оторвать глаз от их причудливого танца. Они кружились, пропадали, появлялись вновь в сотни раз ярче. Слышал, различал голоса, но слов не разбирал. Всё сливалось в красивую, загадочную песню древности.       — А ты удачливый малый, Готто, — рассмеялся колдун, когда искры пропали.       — Давай без сарказма, что ты узнал? — какой смысл в утешительном пиздеже? Риторический вопрос, от которого Тирис скривился.       — Я твоя судьба. Со мной тебе возлечь для обряда.       Я по-тупому уставился на него, мозг отказывался воспринимать его слова, его предсказание. Подозрительно просто и удобно, не надо никого искать, бегать сломя голову, как в жопу ужаленный, договариваться, травиться крупицами любви в надежде прожить до следующего «избранного». Колдун отхлебнул ром из моего бокала, непонятно, когда успел допить свой, или же я так увлёкся разглядыванием костей и «общения», что пропустил этот момент. Тирис ждал с той же пропитанной ложью улыбкой, но духи же не врут. Не врут, а вот люди. Внутри вскипел гнев, вот же мерзотный тип, однако я слова не успел сказать. Шарлатан напряжённо смотрел на меня колючим взглядом, заговорил ледяным тоном, что забирался под кожу:       — Не веришь Лоа? Глупец, Лоа не врут, максимум шутят, но кто ты такой, чтобы на них обижаться?       — Верю, я верю, — говорил я тихо, не своим голосом, точно испуганный школьник, которого отчитывали. — Но это наша первая встреча, я тебя не люблю. Я вообще ничего не чувствую к тебе.       — Вот и славно, готов к обряду? — Тирис проигнорировал мои вторые слова, наливая нам ещё ром.

***

      В соседней комнате, куда пригласил меня Тирис, тоже горели чёрные свечи, но здесь они другие, начиная зелёным пламенем, заканчивая сладким ароматом колдовства. Мы сидели на полу, окружённые розой, лавандой, мятой, от них у меня кружилась голова, а грудь ходила ходуном, сбитым дыханием. Не от моей напасти. Забавная вещь, но в этом странном доме за столь продолжительный период времени не случилось ни одного приступа. Видимо, дар раньше меня почувствовал избранника и приутих. По злой иронии нас разделила бутылка мутного стекла, две стопки с взгромождёнными странными ложками, на каждой кубик сахара. Мы пока не пили, только ждали чуда, слушая потрескивание фитилей, вероятно оба не знали с чего начать. Колдун предложил мне сигару.       — Кубинская? — Тирис цыкнул, а я не стал донимать ненужными словами.       — Доминиканская. Ром, что ты пил, тоже оттуда.       Он запалил свою сигару, заодно и мою, облизав обрубленный конец изумрудным огнём зажигалки. Первая затяжка оказалась божественной. Крепкая, терпкая, насыщенная табачным вкусом, воспринималась в разы острее обычной сигареты. М-м-м… какой вкус. Прикрыл глаза от наслаждения нежной сладостью в послевкусии. Кайф. Вторая, как цунами, смела предыдущие ощущения, разбив на частицы. Не сдержался, спустил с цепи голодный стон, ответили мне уже привычным хмыканьем. Удивительно быстро я притёрся к такому нахалу, даже не заметил в какой момент это случилось, значит правда судьба. Или же я пытался убедить себя в этом. Сквозь тьму различил новый аромат — резкий. Горькая полынь, анис и… Треск колёсика зажигалки. Куски сахара позеленели и уменьшились в размере, а в стопках, видимо то, что было в бутылке. Пламя впилось страстным поцелуем в разваленный куб. К потолку завихрились дымовые завитки.       Тирис аккуратно подхватил стопку, вдыхая сизо-зелёноватый дым. Окружающая зелень притягивала, тогда мне казалось, что это нечто естественное, будто всё время так жил, видел изумрудный свет, пил полынную воду, дышал мятно-чайным воздухом, как и тот, сидящий напротив. Будто другой жизни не существовало, стёрта сознанием, перекрыта красивой новой, сносящей потоком событий. Травы засели в носу, груди и паху. Я ладонью закрывал лаймовые блики на его лице, касаясь мягкой кожи щёк, точно малое дитё тянулся к солнечным зайчикам. На его губах остались малахитовые капли, которые я смахнул языком. По рту растеклась травяная, сочная горечь, я плыл, захлёбываясь в ней без возможности кричать, целуясь с упоением, покусывая то, до чего способен дотянуться. Чувствовал металлическую соль, сводящую меня либо с ума, либо прямиком в могилу. Застонал от ноющей боли в нижней укушенной губе.       Костлявые, тёмно-оливковые пальцы на пояснице под банановой футболкой. Ползли выше, очертили выпирающие лопатки, вгрызлись, словно вознамерились выдрать крылья. Крылья, которых нет, и никогда не было. Не таким, как я, их носить. Мне млеть от дьявольского искусителя — колдуна, вспарывающего спину ногтями. Кто из нас глотнул полынного моря — не помню, да и не важно. Не важно. Не важно, что терпкие капли жгли языки, как мы друг друга жестокими ласками. Чувствовал ребристое нёбо, скользкие, покатые щёки, на правой зацепился за узкий шрам, отпрянул к дёснам, где и схватили зубы болезненным захватом. Чудовище! Дьявол! К кому я пришёл? Однако процесс до самоуничтожения положен, и никто не способен нас остановить. Грызлись, подобно зверям, желали разорвать друг друга на куски, содрать кожу, мясо до костей. Будто это нам помогло. Будто это мне помогло.       Ощущения обострились, как у хищника на охоте, только вот картинки перед глазами плясали в первобытном танце дождя. Вра-а-а! Устрашающий рык, с которым я повалил добычу на пол, чуть ли не вытряхивая его из одежды. Не отпускал губ, перепачканных полынью, как и он моих, а рука на возбуждённой плоти. Пульсирующие вены под подушечками передавали импульсы похоти, которой горели мы вдвоём одинаково ядовито-зелёным. Пальцы оплели плющом, поднимаясь выше, опадая вниз к основанию. Раз за разом. Перестал отвечать, а я губами чувствовал довольную ухмылку. Чувствовал, что желаю его всем сердцем. Или членом. Желал и брал. Трогал тело подо мной, пачкал ладони в вязкой смазке. Продолжал давить, вжимать в пол до собственной боли в руках. Моей ли?       Сахар горькой полыни колол язык, бил электрическими зарядами, сжигал вкусом, пока искуситель отбрасывал одежду в высокую, травяную поросль, в той стороне цвёл банановый цвет. Губы, я цеплялся за его острые, колдовские губы, слизывая яд. Под пальцами сначала шёлк кисло-яблочной повязки, а после гладкость черепа. Ладони не находили места на теле, метались от члена к плечам, лицу. Когти хищника расписывали кожу алеющими узорами, хаотичные линии расползались змеями. Зубы вгрызались в шею, не оставляя вампирских следов, пока язык вился липкой паутиной. Вдыхал дурманящий аромат любви, задыхался от него, травил лёгкие сильнее сигаретного дыма. Полыхал его огнём, что просачивался сквозь кожу. Горел. Горел. Я горел.       Пил, пока он оставлял влажные ожоги на груди, а я терял полынные капли на его безволосую макушку, создавая изумрудную корону. Корону для моего повелителя. Пил и не мог оторваться, хлебал из горла, терялся в раскалённых, сахарных ощущениях. Пил я, размывая границы лаймовым светом. Треск стекла на периферии, а в ушах надменный смешок, за которым спрятался стон. Под языком морозная мята мужского тела, под пальцами его затвердевшие соски. Тонкая кожа, одно неправильное движение, касание, и я её испорчу. Испорчу Бога, которому готов поклоняться. Раскалённые метки на рёбрах, животе, груди — дар владыки. Губы коснулись истекающей головки, на них сразу же налипла любовная соль. Язык очертил её по кругу, собирая капли.       Язык очертил линию от основания к вершине, и так несколько раз. Член упёрся в глотку, а я не останавливался в ласках. Взгляд поднимался выше, по оливковому животу объятого тенью, рельефу рёбер, широкой груди, задержался на искусанной мной шее, мелькали скулы, подбородок, губы, глаза. Я увяз в их тьме с редкими вспышками зелёного неона пламени, заглатывая глубже, касаясь подбородком морщинистой кожи яиц. Устроил пьяную пляску-ласку губами, ртом и языком. Вниз. Нос сталкивался с лобком, затягивался им точно сигаретой, а после отстранялся. Мрак, в котором отражались свечи, исчез, слуха коснулся хриплый стон, костлявые пальцы надавили на затылок. Вниз. Сочетание мяты и ромового аромата его тела перебивало горькую полынь с анисом. Во рту воскрес вкус лакрицы, хвои, жжёного сахара напитка, терпкой сигары. Морскую пену табака выдыхал он, оплетал меня ей, обвязывал всё крепче. Снова вниз.       Не мог не касаться его, руки тянулись к нему, сжимали бёдра до недовольного рычания сверху, то надрачивая член. Бил себя по губам, за плохое поведение. Сам же наказывал себя, наивный глупец, дарующий ласку. В тяжёлом дыхании я различал хрипы стонов, которые намеренно глушили в утробе. Пальцы ползали по напряжённому животу, раздирая кожу ногтями, от чего слышал шипение Дамбала. Вновь. Второй раз за суткочас. Пищал мышью опутанный кольцами, не только дыма, душил, не давал вздохнуть. Шея пульсировала болью. Член пульсировал любовью. А я внизу у самых ног без возможности подняться, хрипел. Водил языком, вычерчивал вены. Секундная вспышка летнего огня, от которой я поспешил сбежать в омут его глаз. Он держал крепко, не давая отстраниться, да я и не хотел, глотая пряные капли.       Горло пекло от расплавленного металла, что спадал вниз, в рот заполз табачный дым сигары, губы пойманы поцелуем. Остро. Пряно. Вкус полыни скрепил наши души, переплёл в единое целое, смело границы, как река плотину. Скользкие пальцы сжимали член, вызывая непонятные ощущения, взывая к скрытой стороне болезненного мазохизма. До сраных мурашек предвкушения на коже. Снова язык нашёл шрам с внутренней стороны щеки. Близко. Вплотную. Между нами нет воздуха, мы задыхались, или же только я. Зажали друг друга и не отпускали. Смазка налипла на руки, бёдра, ягодицы, такая вонюче-приторная обостряла ласки. Матерные возгласы разбивали окружающую тишину на осколки, а стоны ложились клейкой смолой. У-у-у… Выл от скользящих пальцев на мошонке. Толкнулся бёдрами в кольцо его ладоней, словил вспышку кайфа. Грубо. Нетерпеливо. Я качнулся вперёд в объятья, застревая, увязнув в опасно-пикантных ощущений, как от восточных специй. Они разъедали меня, доставали до костей.       Под ладонью ускоренно билось сердце, что сошло с ума, но я бы его поймал, сжал, оставил себе. Оно моё! Как и он тоже мой.       Касался грудью острых лопаток, которые болезненно врезались в меня, но не мог ничего поделать. Не мог не жаться к нему. Надеялся заползти под кожу, пустить корни, оплести позвоночник. Мало быть в нём. Мало этого. Собственно об этом я орал, быть может, только подсознательно. Цеплялся пальцами в плечи, раздирал кожу до кровавых полос. Пьяный зверь прикусывал ради забавы, наслаждаясь переполняющим фонтаном энергии любви, она туманила разум, топила в новых ощущениях. Я ревел. Дрожащие руки опустились к вновь отвердевшему члену, проводя греховные для большинства религий действия. Теперь я ронял на макушку Владыки моей души раскалённые бриллианты счастья, что прожигали кислотой, а он стоически терпел. Терпел ненасытность, животное подавление, называемое ласками, настойчивость. Я себя не узнавал, ужасался тому, что не способен владеть собой. Безумен. Я безумец.       Пальцы зажали его соски, от грубости дёрнулся, как от высоковольтного разряда, ударил меня корпусом. Не шелохнулся, меня таким толчком не проймёшь. Вот я крепко обхватил его живот, чувствовал наряжённые, твёрдые мышцы, притягивая ближе некуда. Точёные лопатки впились гвоздями в грудь, оставил влажный след на голом затылке. Слёзы выжигали лавой борозды на щеках, от того я грубее входил в тело, насилуя любовника из-за своей слабости. Отдирал от души ведомый глупыми мыслями, что не хотели убираться из головы прочь. Пусть они уйдут прочь! Пусть мы глотнём сахарное наслаждение, а не горькую полынь!       Притянул меня за подбородок, оставил кроткий, охлаждающий полынью поцелуй. А что сделал я? Грубо надавил на тазовые кости, заставил прогнуться, чтобы входить глубже. На мгновение замер растворяясь в красках переполняющей магии. Я ощущал её на кончиках пальцев, как бы банально не было, но каждой клеточкой. Чувствовал её так же чётко, как и тело в руках. По пальцам текло семя, не удержался и смахнул языком, совсем испортился, но не мог удержаться. Повелитель кончил громко, изогнувшись, коршуном вцепившись в колени. Не успел к его пику, нагнал за несколько толчков. Прижимаясь всем телом, я замер, хватал пропитанный ядом любви воздух, казалось, вновь вернулся приступ. Нет, не то. Я спасён.

***

      — У тебя не осталось ещё сигар? — спросил меня малец, натягивая помятую жёлтую футболку.       — Готто, серьёзно? После всего, что между нами было, ты так по тупому стреляешь у меня сигару?       Выудил из хьюмидора несколько штук, зажал сигары между пальцев. Мальчик отошёл быстро и сразу же засобирался так скоро, что я успел натянуть только штаны. Будто у него какое-то срочные дела в Субботу. Чувствует, что что-то не то, что-то странное, молодец — списал всё на пробудившуюся магию. Он задержался на обнажённом, покоцанном торсе, но немедля, перевёл взгляд на лицо, сконфуженно улыбаясь. Не нравится творение своих рук? Какая жалость! Ещё больше смутился, когда услышал хмыканье. Аккуратно забрал сигары из моего капкана, оставил на коже прохладные следы. Готто свалил, кинув напоследок очередную банальность.       Талисман ещё тёплый. Малыш Готто — такой малыш, кто же оставляет свою кровь колдунам?