Амур

      Тело Карла била легкая дрожь. Ночь была прохладной, да и предшествующие события совершенно не играли на руку его душевному спокойствию. Граймс чувствовал себя так, словно его выбросило в открытый космос — это не могло быть правдой.       В голове все еще гулко отдавались взрывы, крики людей, отчаянный рев моторов и клаксонов. Ему хотелось спрятаться, хотя бы сунуть голову под подушку, но сил двигаться Карл в себе не нашел. Даже моргать было не так легко, как обычно: в глаза словно песка насыпали. Приходилось прикладывать усилия, чтобы поднимать веки.       Граймс сидел на раскладной кровати, слушая шелест палатки, колыхаемой ветром. Ноги до пола не доставали, локтями он больно упирался в колени, спина была сгорблена. Переварить события последних нескольких дней было сложно. Карл думал о том, как они бежали из дома, как мама сказала о папе, о пробке, в которую они попали и…       — Что это значит, Шейн? — Послышался мамин голос, прервавший поток воспоминаний. — Ты слышал, что сказал этот мальчик-азиат, значит, все это правда?       — Похоже, — не весело отвечал Уолш. Судя по тому, что голоса их становились громче, они подходили ближе к палатке. — Да и ты сама все видела, Лори.       Карл навострил ушки. Хотя взрослые и не пытались говорить тише, он все равно боялся пропустить даже одно слово. Ему мало что объясняли, ограничиваясь короткими «так надо, сынок» и «давай позже об этом поговорим, приятель».       — Хорошо, что мы до Атланты не доехали, — с придыханием сказала Лори. Они с Шейном уже стояли у самого входа в палатку. Карла затрясло еще больше. Если они узнают, что он еще не спит, то сразу прекратят разговор, но Граймс не мог двинуться, чтобы хотя бы лечь, боясь скрипнуть раскладушкой.       — Не думай об этом, Лори. Слышишь? Мы выбрались, теперь все позади. — Шейн говорил так, будто ему что-то мешало, словно он не до конца проглотил кусок хлеба или вроде того.       — Ты сам-то в это веришь? — резко спросила мама. Казалось, она готова сорваться. — Радио заглохло, Атланту разбомбили. Не просто так это случилось. Ты слышал, что сказал этот, как его там? Горы трупов, и еще столько же на ногах.       Карл с замиранием сердца ждал, что же ответит Шейн. В последние несколько дней они с мамой слушались его, делали все, что он говорил. Карлу казалось, что он решит все проблемы, но теперь, кажется, даже у него опустились руки. Уолш молчал и с каждой секундой Карлу приходилось все сильнее сжимать зубы, сдерживая рвущийся наружу крик.       — Шейн, прошу тебя, не молчи, — вторя его мыслям, снова заговорила мама.       — Я не знаю, Лори. — Уолш вздохнул так тяжело, что у Карла волосы на затылке зашевелились, а сердце ухнуло вниз. Плохи их дела, если даже Шейн перестал успокаивать маму.       — Значит, надежды у нас нет, — обреченно сказала Лори, всхлипывая. В голове Карла возник образ матери, утирающей выступившие слезы.       — Не говори так. Мы не знаем наверняка, что армия…       — Армия? — грубо оборвала его мама. — Это та армия, которая сбросила напалм на Атланту? Прошу тебя, скажи, что ты имел в виду другую армию, а иначе я не вижу смысла больше на них полагаться.       Снова повисла тишина. Карл не мог представить, что сейчас творится за тонкими стенами палатки, словно за стихшим разговором стерлось и все остальное. Граймс вглядывался в темень, но это было все, что он видел.       Сил сидеть не осталось, и он беззвучно опустился на подушку, кладя на постель и ноги. Взрослые так больше и не заговорили. Мама молча расстегнула вход в палатку и также молча застегнула его уже изнутри. Глаза более-менее привыкли к темноте, настолько, чтобы Граймс мог видеть расплывчатый мамин силуэт. Все это было так странно. С каждой минутой становилось будто тяжелее. В мыслях возникла яркая картинка циферблата. Каждое движение секундной стрелки сопровождалось новым потрясением. Тик — их любимого папы больше нет, Рик Граймс умер, так и не придя в себя после ранения. Так — родной дом, в котором он родился и рос остался где-то позади, далеко-далеко, и больше, что-то Карлу подсказывало, они туда не вернуться. Тик — у них закончилась еда, еще там, на дороге, пустой желудок словно уже начал есть сам себя, от чего болел не только живот, но и голова, а руки и ноги ломило от усталости. Так — если верить Шейну, то люди, безостановочно умирающие от нового гриппа, вставали, ходили и убивали тех, кому то ли повезло, а то ли нет остаться в живых. Еще никогда в жизни Карлу не было так страшно.       И Карл даже не мог понять, что пугает его больше всего. Монстры, о которых говорил Уолш, голод или грядущая неизвестность. Карл вдруг понял, почему бесполезно было задавать вопросы, почему взрослые ему не отвечали. Очевидно же, что они и сами не знали ответов, а если так, то значит ли это, что все хорошее, что было в жизни закончилось?       — Малыш, ты спишь? — спросила мама, заставив его дернуться. Она говорила не громко, просто Граймс за одолевающими его пополам с сонливостью мыслями, уже и забыл о ней, несмотря на то, что все еще не мигая смотрел на ее силуэт.       — Еще нет, — также тихо ответил Карл, спустя несколько секунд, когда биение сердца немного успокоилось.       — Как ты себя чувствуешь? — Мама подошла к его койке и присела рядом. — Замерз?       — Нет, все в порядке, — соврал Карл. Пусть холодно ему уже действительно не было, но и его состояние вовсе нельзя было назвать «порядком». Сейчас, как никогда, ему хотелось просто исчезнуть, чтобы не чувствовать всего этого, не знать, не видеть.       — Хочешь, я лягу с тобой? — Лори погладила его по волосам. От ощущения маминой руки на секунду стало легче.       — Угу. — Карл тут же подвинулся, чтобы маме хватило места.       Лори взяла одеяло, что скомкалось за его спиной. Она легла рядом, накрывая их и прижимая Карла к себе. Граймс зажмурился, ему хотелось поскорее уснуть.       — Почему ты ничего не спрашиваешь, родной? — снова заговорила мама.       — Мы здесь надолго? — выдал Карл первое, что пришло в голову. Помнится, он спрашивал то же самое, перед тем, как они простояли несколько дней в заторе на шоссе. Разговаривать, честно говоря, ему совсем не хотелось, но сейчас лучше было не молчать, все-таки, он был не единственным, кому было плохо.       — Я не знаю, — услышал Граймс ровно такой ответ, какой и ожидал. Это только лишний раз подтверждало его догадку о том, что взрослые и сами напуганы и растеряны. Утешения искать было негде.       Карлу вдруг подумалось, что папа, будь он жив, наверняка бы что-то придумал, какой-то план. От этих мыслей камень на душе потяжелел в два раза. Он вдруг стал подниматься, пока в итоге не встал комом в горле.       Никогда еще так резко истерика не накатывала на него. Крик вырвался быстрее, чем он сумел его сдержать. Только теперь в тишине и темноте, когда больше не нужно было никуда бежать и, кажется, нечего было бояться, слезы градом хлынули из глаз. Мама крепко обняла его, а к затылку прижала подушку, видимо, чтобы заглушить рыдания и дать сыну выплакаться. Голова разболелась. Граймсу одновременно было и холодно, и жарко, и он несмотря на то, что его самого трясло, чувствовал, как и мама дрожит и всхлипывает. Выпустив со слезами всю накопившуюся боль, страх, все напряжение, не отпускавшее ни на минуту, Карл уснул. Крепким, беспокойным сном.