Весёлая жизнь и прелести отношений

Чуя тихо зашёл в квартиру и постарался как можно бесшумнее закрыть дверь. Не получилось. Слабый щелчок, казалось, прогремел на всю квартиру. Накахара поморщился. Было тихо, и Чуя уже хотел было вздохнуть с облегчением, как кто-то подул ему в ухо. Замерев, Чуя медленно повернул голову, уже зная, что Федор был там, совсем рядом, только руку протяни. И тут же повернул обратно и опустил взгляд, лишь сняв шляпу и начиная вертеть её в руках. Молчание длилось минуту или две (а для Чуи вечность), после чего Достоевский тихо, но твёрдо спросил: — Почему ты задержался? Накахара вздрогнул от льда в голосе. Он мысленно уже тысячу раз казнил себя за то, что не придумал отмазку заранее, надеясь на то, что Федор уснул. Уснёт он, конечно! И вот теперь Чуе приходилось судорожно придумывать, что ответить. Шляпа в его руках уже утратила свою форму, превратясь в простой клочок ткани, пальцы побелели, а зрачки сузились до точек. Чуя чувствовал, как с каждой секундой молчания Достоевский всё больше леденеет, каждая секунда молчания становилась для Накахары всё дороже и дороже. Не выдержав напряжения, он робко поднял взгляд, врезаясь в кристаллы чужих глаз. В его мозгу едва успела мелькнуть мысль, что зря он это сделал, как его рот, сговорившись с языком, выдал правду: — Меня Мори к себе вызвал. Очень зря. Теперь Чуя беспомощно наблюдал, как фиолетовые кристаллы покрываются льдом арктических берегов. Достоевский сделал первый шаг по направлению к Накахаре, который инстинктивно шагнул назад, врезаясь спиной во входную дверь. Фёдор подходил медленно, растягивая каждый шаг, каждую секунду, каждое мгновение. За это время Чуя успел вспомнить все молитвы, которые когда-либо знал. Когда же две сильные руки впечатались в дверь с обеих сторон от его головы, у Накахары остались только бессвязные и отрывистые мысли. — Мори, значит. И чем же вы там занимались? Тысячи ледяных игл вонзились в тело Чуи, полностью выводя мозг из строя. Он не мог ничего ответить, лишь бессмысленно шевеля губами и упираясь взглядом в пол. Он ненавидел себя за свою вечную беспомощность перед Федором. — Не отвечаешь? — пять секунд гробовой тишины, — Тебе же хуже. Приговор озвучен. Чуя Накахара собственноручно подписал его. Холодная рука резко схватила Чую за подбородок и подняла его голову. Два чистых голубых глаза встретились с двумя высокими кристаллическими горами и вдруг стали какими-то маленькими, незначительными. Достоевский грубо и властно впился в губы рыжеволосого. Он целовал без капли нежности, прокусывая нижнюю губу до крови и заводя бешеный танец с языком. Чуя мог лишь сдавленно простонать в поцелуй, а глаза, как бы он не сдерживался, наполнились слезами, которая стекала по бледным щекам. Спустя несколько минут Фёдор оторвался от губ парня, испепеляя его взглядом. На щеках Накахары появились бледно-розовые пятна румянца, слёзы двумя ручейками стекали по лицу, а руки и ноги дрожали. Безошибочно поняв взгляд Достоевского, он еле-еле заставил себя шевелить ногами, проходя мимо пропустившего его брюнета и направляясь в спальню. Фёдор шёл прямо за ним, положив руку на плечо парня. Зайдя в комнату, Чуя принялся раздеваться, следуя установленным уже давно правилам, а Достоевский подошёл к тумбочке, вытаскивая оттуда нужные ему вещи. Рыжеволосый не рискнул смотреть на них, зная, что всё равно испытает на себе каждую. Раздевшись, он повернулся к его Демону в ожидании приказов. Они не заставили себя ждать. Сидящий на кровати Фёдор рукой подозвал Чую к себе. На ватных ногах последний медленно исполнил первое повеление его личного палача. Достоевский резко схватил Накахару за руку, кидая того на кровать и нависая сверху. Его глаза опасно блестели, и Чуя по-настоящему испугался. Он лишь понадеялся, что лицо у него не настолько бледное, насколько он чувствует. Рука Фёдора прошлась по груди и животу парня, царапая ногтями нежную кожу и оставляя красные полосы от шеи до низа живота. Рыжеволосый болезненно простонал сквозь зубы. Достоевский с довольной ухмылкой наклонился к дрожащему телу и впился зубами в ключицу, покусывая и оставляя отметины. Слёзы из глаз Чуи потекли с двойной силой, ведь он понимал, что если Федор оставляет отметины на видном месте, значит Федор чувствует себя особенно собственнически. И Накахара отлично понимал, чем это ему сулит. Фёдор отстранился, сев на кровати, до этого прикусив сосок. Рука Достоевского потянулась вбок, беря что-то с тумбочки. Накахара ещё не успел отдышаться, когда на его глаза легла чёрная шёлковая лента, а руки оказались прикованы к изголовью кровати, лишая возможности хоть как-то контролировать происходящее. Он лишь сглотнул, почувствовав, как на шее затягивается кожаный ошейник. — Так что же вы всё-таки делали с Мори? Издевательски-холодный голос заставил Чую крупно вздрогнуть. Но только он открыл рот для того, чтобы хоть что-то ответить, как почувствовал среднего размера предмет у заднего прохода, который Фёдор безжалостно засовывал в неподготовленного парня. От сильной боли Накахара закричал, начиная часто и глубоко дышать. Паника потихоньку пробиралась в его организм, грозя захватить власть над телом. И опять не успев отдышаться, Чуя резко ощутил сильную волну вибрации, которая вызвала удовольствие, хоть и не перекрывавшее боль, но начавшее с ней соперничать. Не зная, как это выразить, он громко простонал, покрываясь бордовым румянцем и громко дыша приоткрытым ртом. Вибрации продолжились, заставляя Накахару извиваться на кровати и стонать, доставляя явное удовольствие его мучителю. Вдруг он почувствовал что-то холодное у своего члена, и на основании сомкнулось кольцо, не позволяя ему кончить на утеху Демону. Вибрации продолжались, заставляя Чую мысленно молить Достоевского об окончании пытки, но вслух он произносить свои мольбы боялся, не зная точной реакции брюнета. Но, через несколько порций вибраций и увеличение мощности, Накахара не выдержал, начиная выкрикивать мольбы в полный голос. Фёдор слушал этот концерт вечность минут пять, после чего снизил мощность до минимальной, продолжая допрос: — Ты помнишь, кому ты принадлежишь? Низкий, утробный голос заставил рыжеволосого захныкать и буквально выдавить из себя: — Тебе. — Кто имеет право касаться тебя? Вытворять с тобой такие вещи? Властвовать на тобой? Опять захныкав, Чуя еле-еле заставил свой язык работать, выговаривая: — Только ты. Фёдора этот ответ, видимо, удовлетворил, потому что кольцо на члене Накахары исчезло, а вибратор был выключен, вытащен и отложен в сторону. Вместо него Достоевский резко вошёл в Чую сам, сразу срываясь на бешеный темп и вдалбливая парня в кровать. Накахара застонал ещё громче, извиваясь от получаемых ощущений. Фёдор, не обратив на это почти никакого внимания, продолжил своё занятие, доводя рыжеволосого до оргазма за несколько минут. Сам же Достоевский сделал ещё около двух десятков толчков прежде чем кончить внутрь парня. Когда с глаз исчезла повязка а руки перестали сдерживать наручники, Чуя находился уже в полусне и в скором времени отключился. Приговор был приведён в исполнение…