Верю, не верю

      Мамино платье смотрится на Лоре дикостью. Подол перепачкан кровью и грязью, кое-где порван: пробираться к Сайласу пришлось, в конце концов, через заросли и кусты, где очередная ветка раз-другой зацепила ткань.       Хэккет сам отдал ей ружье. Вручил, задевая на прикладе чужие пальцы и с удовольствием — дурным таким, существующем совершенно не кстати, а потому скорее рожденным задержавшимся в сердце и разуме отчаянием, — смотрел, как его голубоглазая гибель убивает тварь, разрушившую их жизни.       С мальчиком-волком, кажется, должно было умереть и все то, что жило в них два эти кошмарных месяца.       Но, когда Лора касается его целой ладони, чтобы привлечь внимание — у Трэвиса взгляд страшный: он смотрит на тело альбиноса долго, не говоря ни слова, изучает черты незнакомого лица с сомнением, — мужчина понимает, что не умерло.       В ее голубых глазах, крови на щеке, ладони уже на плече и свете, к которому он отчаянно тянется.       И Хэккет не знает, что чувствовать. Перебирает ниточки обрезанного конца веревки, прислушивается к зверю в грудной клетке и пытается принять, что тот хочет лишь улечься со скулежом у ног и больше никогда не видеть колодца.       Райан одергивает, вынуждает обратить внимание на встающее солнце. И к машине они идут молча, переваривая каждый себя в попытке осознать.       Все кончено. Все действительно кончено.       И смотреть на девушку становится невыносимо, с тем же — необходимо как воздух, но шериф подталкивает себя идти впереди.       И все равно раз за разом оборачивается.       Боже, лучше бы он просто ее ненавидел.       В машине проще, катись себе да катись по бесконечному полотну с зеленой каемкой; смотрят каждый в свое стекло: Трэвис — на дорогу, которая когда-то свела их, Лора — на стройные стволы пролетающих перед взором сосен.       Райан успевает насчитать четыре раза со своего заднего сидения, как эти двое попеременно оборачиваются друг к другу, смотрят несколько секунд молча и после силятся сделать вид, что ничего не было.       Не то чтобы парня это как-то беспокоило. Он только что потерял друга и наставника — это единственное, о чем выходит думать.       И о том, чтобы все друзья остались целы.       Из машины Кирни вылезает последней и идет так, словно кто-то сдавил плечи и вынудил сгорбиться. Она сжимает ружье, когда подходит следом за шерифом и мальчишкой ко входу к главному корпусу, и останавливается, переминаясь.       Просто не может заставить себя войти. Там, среди таких же ребят, должен быть Калеб Хэккет, и от этой мысли становится дурно.       Когда стрелять становится не по кому, оружие начинает казаться отвратительным, а насилие — мерзким.       Лора убила его сестру.       Лора, черт возьми, убила его бабку и в каком-то смысле угробила отца — пускай и нажимал на курок Райан.       Лора сломала жизнь его дяде и теперь не представляет, что делать дальше.       Трэвис же торопится. Оглядывается нервно — дуло опущено, но так ведь будет не всегда, верно? — и спешит подняться по лестнице, перешагивая ступеньки.       Калеб жив, и это сейчас главное, что его заботит.       Мальчишка — он, если так посудить, едва ли младше вожатых, — трясется, укутанный в несколько одеял и полотенец. Темноволосая, Кейтлин, такая же замерзшая, сидит рядом с ним, и кружка горячего кофе переходит из рук в руки.       Когда Трэвис встречается с темно-зелеными глазами племянника, собственная чернота затуманивается влагой.       — Дядя Трэвис? — юноша отдает Кейтлин кружку и поднимается со скамейки, придерживая ворох одеял на плечах. Смотрит растерянно, после чего почти вскрикивает — мужчина проносится через всю залу в несколько шагов и обнимает так крепко, что кости хрустят.       Лора замирает на пороге, застывает за спиной Райана и рассматривает издалека, потому что вина кошкой скребется под ребрами.       Шерифа, кажется, знобит сильнее, чем едва вышедшего из холодильника племянника.       — Все хорошо, Кэл, — говорит Трэвис тихо, после чего с улыбкой — настоящей, живой, пускай и бесконечно усталой — несколько раз быстро проводит по тканям на плечах, растирая для тепла. На верхнем полотенце остается темное пятно. — Сайлас мертв. Все кончено.       Калеб улыбается слабо, после чего перехватывает чужие руки. Смотрит через плечо на Райана и Лору, на последней задерживает взгляд.       У Кирни внутри все холодеет.       — А где папа?       Ответа не следует. Или девушка просто его не слышит: видит только, как Трэвис снова обнимает мальчика, и тот утыкается ему в плечо, крупно вздрагивая.       В Криса стреляла не она, но ощущение собственной причастности сдавливает грудную клетку так, что трудно становится дышать.       У стоящего рядом Райана трясутся руки. Он сцепляет их в замок за спиной и смотрит в пол, лишь изредка поднимая взгляд исподлобья.       Только сейчас осознание начинает подступать: за сегодняшнюю ночь погибло три человека.       Становится душно, живот неприятно сводит тошнотой, и девушка спешит выйти на воздух. Спускается до самой земли и садится на последней ступеньке, судорожно придерживая ружье на коленях.       В попытке защитить Макса (или себя? или Трэвиса?) на ее руках оказалось так много крови, что нервная улыбка появляется на губах сама собой:       теперь они с шерифом и правда похожи, ведь оба пошли ради своих близких на все и даже чуть больше.       А Макс все еще близкий?       Как он? Где он? Все еще на острове? Все ли с ним хорошо?       Лора прикусывает губу, сминает подол платья в пальцах и выдыхает тяжело от едва подступающей паники.       Она, черт возьми, сделала все, чтобы Макс выжил. Остальное вторично.       А что остальное?       Исчезнувшие к нему чувства? Тот факт, что она стала убийцей? Или странная, похожая на наваждение тяга к шерифу?       Девушка не уверена, что способна определить, что из этого всего хуже.       Кажется, обещала Трэвису, что не простит содеянного.       Она. Лора Кирни.       Всадившая дробь его матери в лицо.       Убившая его племянницу.       Поселившаяся в сердце и отравляющая хуже проклятья, потому что то передавалось через укус, насилие, боль.       А Кирни заразила его через нежность — и погрязла в ней сама, не представляя, как выбираться.       А надо ли?       Боже, лучше бы она просто его ненавидела.       — Почему ты все еще здесь?       Хэккет опускается на ступеньку рядом с ней. Тяжело, опираясь на колени, и не смотрит, предпочитая вглядываться в предрассветную дымку просыпающегося дня.       Трэвис уверен, что сегодня все закончится и для них самих. Что сейчас — их последние минуты рядом.       Что, если посмотрит сейчас, больше не отпустит.       — Странно, — отзывается Лора тихо, и слышно, как осторожно она улыбается. — Сначала держишь взаперти, а теперь прогоняешь. Какой-то вы непостоянный, шериф Хэккет.       У него сердце стучит где-то под кадыком, и ладонь раненую сжимает с силой так, чтобы привести себя в чувства.       Не смотри, не слушай, прогони.       Дай хотя бы ей прожить нормальную жизнь после этого ада.       Трэвис считает, что хотеть поцеловать ее сейчас, после всего произошедшего, и перед тем, как ничего не произойдет между ними, — эгоизм чистой воды.       Лора считает, что не простит себе, если все кончится так.       — Думал, ты побежишь к своему парню.       — В каком-то смысле, оно так и есть.       Все-таки оборачивается. Смотрит в голубые глаза, ищет насмешку в них, но вновь натыкается только на свет, и сердце сжимается с резью в груди.       Неожиданнно Трэвис смеётся. Тихо и с такой болью, что девушка хмурится, едва подавляя желание потянуться к нему.       — У тебя стресс, — говорит он, качая головой, и снова сжимает-разжимает ладонь — чтобы выдавить слова из глотки. — Как и у всех нас. Вот и несёшь всякую чушь.       — Я серьезно, Трэвис.       За то, как Лора произносит его имя, он продал бы душу, если бы она уже не была у Кирни в руках.       А его светлая, милая, добрая Лора, оказывается, может быть чертовски жестокой.       — Прекрати. Не смей.       — Мы с Максом разошлись, — взгляд цепляется за его черноту, влезает туда голыми руками, ворошит все нутро, переворачивает вверх дном и оставляет царапины, которые будут болеть до конца жизни. — Он… знает.       — Что именно он знает?       Горечь. Только она на языке и осталась.       Кирни опускает взгляд и разглаживает подол старого платья.       Ей бежать больше некуда.       Ему, кажется, тоже. Смотрит в упор в красивое молодое лицо и ждет, когда девушка наконец решит совершить удар.       — Что я его не люблю.       Боже, лучше бы они друг друга ненавидели.       Внутри все переворачивается. Горит огнем, и от дыма тяжело дышать, так что Трэвис и не дышит вовсе: задерживает дыхание и спешит отвернуться, цепляясь взглядом за темно-зеленые ветви.       На ней — кровь и спасение его семьи.       На нем — ее разбитые отношения и сердце.       — А он в курсе, что вы расстались?       — Что?       — Вы обсуждали это? Он знает, что ты уходишь от него?       — Мы обсуждали тот факт, что я врала ему два месяца и вроде как трахалась с тобой.       Видеть чистое, искреннее удивление в черноте его глаз Лоре нравится, пускай и в таком контексте.       — Так что, технически, ушел-то он, — вздыхает девушка тихо и даже улыбается, поправляя лежащее на коленях ружье. — А напоследок еще и укусил.       — И кто… это придумал?       — Не я. Я вообще врать не люблю.       Глупый вопрос повисает на языке. Трэвис его почти произносит, и Лора его почти слышит:       а ты хотела бы? со мной? на руинах нашего кошмара?       Но оба молчат. Небо за макушками сосен лениво окрашивается в розовый, и из дома за их спинами разносятся удивительно бодрые, довольные голоса.       Слишком глупо. Слишком не вовремя.       Весь разговор, все это утро кажется каким-то ненастоящим, нереальным. Словно нарисованным детской рукой: в ярких красках эмоций и тихих разговорах.       — Он ведь меня ненавидит, да? — отзывается Кирни приглушенно, глядя на землю перед собой. Шериф рассматривает порезанную ладонь и качает головой удивительно легко:       — Нет. Калеб — умный мальчик. Возможно, умнее нас всех.       — Почему?       — Райан — его хороший друг. И он выстрелил в Криса. Когда я уходил, они обнимались.       — Одно дело — друг. Другое — левая девка, которая убила сестру и бабушку.       Хэккет тяжело вздыхает. Проводит пятерней по волосам и потирает холку устало, после чего опирается локтями на собственные колени: спина затекла от сидения на низкой ступеньке.       — Он прекрасно понимает, что ты защищалась. Потому что знает, что в таком состоянии, как их, можно натворить.       — А почему ты меня не ненавидишь?       — Кто тебе сказал?       Когда Лора поворачивает лицо к нему, Трэвис едва сдерживается, чтобы не влепить самому себе пощечину.       Ненавидит он ее. Как же.       А у нее внутри, кажется, со слышимым треском что-то разбилось.       «По крайней мере, это правильно. Ты и должен меня ненавидеть.»       «Должен, верно?»       «И я тебя должна.»       «Квиты, не иначе.»       — Я не прощу тебе гибель Кейли, — шериф делает все, чтобы его голос не дрожал.       Свет в чужих глазах тускнеет быстрее, чем когда пуля прошла навылет.       — Я и не прошу, — отзывается Кирни почти шепотом.       — Но мы спасли Калеба, — продолжает Трэвис, слишком внимательно рассматривая макушки сосен. — Бобби цел. Отец.       — Мать ты мне тоже не простишь.       — А тебе хоть каплю ее жаль?       В его черноте тлеет что-то неясное, и девушка смотрит прямо: если хочет обжечь, то пускай.       В конце концов, лучше уж сгореть, чем тихо гнить.       — Нет, — отвечает она твёрдо. — Я обрубила веревку в этот твой чертов колодец вместе с ней и проклятьем. Так что мать твою мне не жаль, если ее смерть сделает тебя хоть чуточку свободнее.       В яблочко.       Шериф переводит взгляд на нее медленно. Фокусируется на глазах долго, и зверь внутри вгрызается в собственное сердце, в попытке то ли запустить его биться вновь, то ли сожрать окончательно.       Девчонка, кажется, узнала его от корки до корки, а он и не заметил.       Он и не против.       Он хотел бы влезть к ней под кожу так же, вынюхать там каждую рану и вылизать, залечить, наконец без злости вспоминая:       близкие — превыше всего.       И сейчас, именно в это мгновение, никого ближе Лоры Кирни и ее голубых глаз у него нет.       Да и не будет после.       — Спасибо, — выдыхает еле слышно, и ее свет слепит до рези в глазах, так что вновь спешит отвернуться.       Лора не спрашивает, за что именно. Лора только берет его осторожно за здоровую руку, обхватывает запястье и улыбается, насколько хватает сил.       Лора его касается как дикого зверя в капкане, и зверь же в его грудной клетке только морду тянет под ласковые пальцы, едва вслух не скуля.       Хэккет едва сдерживает прошедшую по позвоночнику дрожь. Когда он в последний раз держался с кем-нибудь за руки?       Кажется, это было в какой-то другой жизни.       Руки же у него всегда теплые. Она переплетает пальцы с собственными и вздыхает тихо, прикусывая нижнюю губу:       — Пойдём. Нужно обработать порез. И… укус. Боже, это же я тебя так? Ну и зубища…       Смеется тихо, чтобы разогнать тишину, тянет его со ступенек и хочет было отпустить.       Трэвис не дает. Сжимает ладонь в своей и следует послушно за девушкой по указателям к домику медсестры: предусмотрительные вожатые, стоило первой опасности сойти на нет, открыли лачугу, чтобы добраться до аптечек.       Ловит мгновения перед очередной катастрофой. Большим пальцем водит по тыльной стороне ладони, взглядом путается в золоте волос, перепачканном кровью и пылью, но не перестающем играть в лучах рассветного солнца.       Каждый шаг по песчаной дорожке слой за слоем снимает броню с сердца, и осознание режет ножом:       если Хэккет поддастся, — себе, чувствам, ее голубым глазам — он просто разрушит ей жизнь.       Хотел бы подарить то, что не получал никогда сам, но зверь в грудной клетке скулит надрывно: больно, больно, больно,       видеть ее так больно, любить ее так больно, так неправильно, — в первую очередь для нее самой — что лучше уж прогнать и издохнуть тихо в тени.       Выпустить руку девушки все же приходится, потому как на узкой лестнице вдвоем не пройдешь.       Накрывает целой ладонью перила, пока поднимается следом, и позволяет себе в последний раз задуматься: может, раз с колодцем покончено, он все же свободен?       Зверь прижимает уши к голове, когда Трэвис, взвесив цепочку слов, присаживается на край стола, вытянув раненую руку. Лора перехватывает под запястьем осторожно — под эти касания он хочет ластиться бесконечно, и приходится сжать зубы, чтобы не притянуть к себе в отчаянном порыве ближе.       — Почему ты не выстрелила в меня там, в лесу? — и пальцы ее вздрагивают, зажавшие крепко смоченную ватку.       — Потому что не хотела, — отвечает Лора тихо, после чего касается — бережно — кожи вокруг укуса. — Достаточная причина?       — Я бы предпочел услышать еще шесть, чтобы точно убедиться.       — Меня тогда твои аргументы не убедили. Мне начинать переживать за свои?       Трэвис тихо шипит, когда ватка случайно касается самой раны, и Лора наклоняется, чтобы осторожно подуть. Светлые волосы падают ей на лицо, и Хэккет тяжело сглатывает, сдерживая желание заправить прядь за ухо.       Если потянется к ней сейчас, обязательно вцепится и не отпустит.       Отстранись, разочаруй, заставь уйти.       — Что мы будем делать дальше?       — Приедут федералы, — говорит Хэккет отстраненно. — Расскажем о семье медведей, вышедшей из леса посреди неудачной пьянки вожатых. В конце концов, они целы.       — Как у тебя… все просто, — вздыхает тихо Лора, накладывая бинт на ладонь и принимаясь за укус на предплечье.       Шериф тихо фыркает.       — Самому тошно.       Сколько раз он уже делал это? Скрывал тела, закрывал глаза на улики, выдумывал объяснения пропавшим людям?       Тишина повисает давящая, как и мысль, вынуждающая язык Лоры ворочаться во рту, подбирая слова.       — А как же твоя семья?       — Моя семья — моя головная боль, — отзывается Трэвис тихо. — Не думай об этом.       «Лора не семья, » — вспоминает шериф зачем-то.       Лора стирает подсохшую кровь с кожи, и в голубом свете появляются тени.       — Ты же… понимаешь, что я говорила о другом.       — Лора.       — Что мы будем делать дальше? С… нами?       Ему нужно несколько секунд, чтобы осознать.       Не доламывай ей жизнь.       — Нет никаких нас.       Вот так просто. Пощечиной по разом порозовевшим от хлестких слов щекам.       Шериф знает, что, если даст уехать сейчас, девчонка никогда не вернется. И он молится об этом про себя всем духам и богам проклятого заброшенного карьера:       пусть он доживёт свою разбитую жизнь, не утянув ее на дно;       пусть она проживет свою едва начавшуюся жизнь, не сгинув с ним.       Кирни механическим движением наматывает бинт на обработанный  укус. Смотрит перед собой слепо, пробует его слова на вкус — горькие до рези в глазах. А после смотрит так, что сердце у Хэккета, будто хрустальное, со звоном в ушах снова трещит по швам.       — А теперь посмотри мне в глаза и произнеси это еще раз.       Трэвис не смотрит.       Лора крепко сжимает целое запястье.       — Это важно. Скажи, что хочешь, чтобы я ушла — и я уйду, — шепчет она внезапно осипшим голосом торопливо. — Только скажи. Глядя мне в глаза. Слышишь? Трэвис!       Трэвис между фразами задерживает дыхание, чтобы в груди так сильно не ныло.       — Тебе нельзя больше оставаться.       «Почему ты так хочешь быть здесь?»       — Все еще не ответ, — качает девушка головой.       «Почему ты меня прогоняешь?»       — Это мертвое, пустое место, Лора. Тебе нечего здесь делать.       — Здесь есть ты. Этого мне хватит.       Чернота цепляется за голубой свет своими клыками и когтями, и мужчина наконец чувствует, как что-то в глубине него ломается от собственных слов:       — Ошибаешься. Этого никогда не хватает.       От его тона Лора вздрагивает невольно. Трэвис торополиво отводит глаза, скашивает взгляд на рассветные лучи за окном хижины.       — Когда агенты нагрянут, всем нужно быть в основном блоке, — холоднее и тише продолжает, заставляя себя думать о чем угодно, кроме влаги на чужих ресницах. — Первичный допрос, скорее всего, будет проходить здесь, в лагере, и показания должны сходиться.       — Ты снова уходишь от темы.       В чужом голосе он слышит тот, другой — он нежен настолько же, насколько Лорин уязвлен и болезнен. И на миг становится страшно.       За свои полвека с лишним Трэвис выучил урок как следует: таким, как он, стоит держаться подальше от человеческих рук и тепла, ведь до конца жизни будет по привычке щериться, скаля зубы, опасаясь боли.       Она тоже уйдет. Обязательно уйдет. И этого он точно не переживет.       Голубые глаза обещают долгожданный покой и тепло, которого он практически и не знал, но стоит ли его комфорт ее сломанной жизни?       — Ты спросила, что мы будем делать дальше. Я отвечаю. Ты вернешься за Максом…       — Я не вернусь к Максу.       Отросшие ногти впиваются в ладони, когда Лора те сжимает в кулаки. Комок в горле стоит колючий, и дышать оказывается до невыносимого тяжело.       Чернота так упорно пытается уйти от ее света, пятясь, что Хэккет щурится, старательно держа голос ровным:       — Это уже твое дело.       — Не делай вид, будто тебе плевать!       У Лоры — полузадушенный крик в груди и желание драться до конца.       У Трэвиса — полуслышимый вой в голове и желание закрыть глаза окончательно.       — Не делай вид, — продолжает Кирни дрожащим голосом, смотря на шерифа снизу вверх. — Будто действительно хочешь просто от меня отказаться.       Пальцы дрожат, когда он осторожно касается ее щеки. Лора всхлипывает, вздрагивает мелко, тянется навстречу руке и тянет ее на себя. Прижимается губами к участку кожи на запястье, между бинтами на ладони и предплечье, и Хэккет задерживает дыхание, любуясь.       Вероятно, все было бы проще, погибни он сегодня ночью.       Но Дьявол, приглядывающий за Хэккетс Куорри, все также не любит простоты, и Лора задыхается подошедшими к горлу слезами, когда руки смыкаются тесным кольцом вокруг ее плеч.       — У вас вся жизнь впереди, — едва слышно говорит Хэккет в светлый висок       идиот, придурок, кретин, что же ты творишь с ней? ты ломаешь, вконец разбиваешь то, что едва и так держится!       и силится поверить в собственные слова. — У вас еще все будет в порядке. Помиритесь и будете жить свое «долго и счастливо».       — Не хочу я это «долго и счастливо», — девушка отвечает невнятно, обнимает под руками и влажным носом слепо тычется в изгиб шеи. — Без тебя не хочу.       Это утро похоже на пытку. Медленную, тянущуюся с особой жестокостью, выжимая из них концентратом сок отчаяния и сцеживая нерастраченную нежность.       В ее прерывистом дыхании теряются слова, которые шепчет Трэвису в губы неосознанно, как чувствует, и зверь у него под ребрами, в глубокой темноте глаз, сворачивается ноющим клубком, истекающим кровью.       Лора выжигает у него в сердце собственное имя клеймом;       Лора встает на носочки, обвивает тонкими руками шею;       Лора целует его первой, и Трэвис понимает, что проиграл.       Он хочет быть эгоистом. Хочет забыть о монстрах в лесной чаще и у него под кожей, о мертвых членах семьи, о перепуганных детях в соседнем доме.       Думать получается только о Лориных пальцах в его волосах и легкой соли слез на губах, когда он расцеловывает щеки, скулы, веки в порыве последней ласковости.       В их связи неправильно абсолютно все. Сломано, вывернуто наизнанку, испоганено ее страхами и его секретами.       Лора податлива, мягка настолько, что стонет тихо, стоит языком провести по кромке зубов. Сама тянет Хэккета на себя, вынуждает поменяться местами, прижав ее к столу. Перевязанной рукой мужчина зарывается в светлые волосы, перебирает пряди и придерживает затылок, позволяя себе потеряться в ней, погрузиться в поцелуй с головой.       Бедра слишком близко к его собственным. Пытается быть осторожным, но непрошенный жар опаляет нервные окончания; здоровая ладонь приподнимает подол чертового маминого платья, чтобы коснуться бледной кожи, проводить пробежавшую по ней стайку мурашек от колена к тазовой кости, после останавливаясь.       В голубизне глаз — отчаяние утопающего и одновременно его собственный спасательный круг. Шериф слышит биение чужого сердца, прижимается сухими губами к нежной шее и считает удары, жмурясь.       Он не должен привязывать ее сильнее.       Не должен присваивать, не должен оставлять следов, не должен, не должен, не должен.       Тоска сковывает легкие, и Трэвис слышит, как надрывно взвывают сирены за лесом прежде, чем успевает поцеловать ее вновь.       — Пообещай мне, — слышит собственный дрожащий голос как что-то далекое, пряча лицо в золоте волос. — Что никогда не вернешься сюда. Что забудешь про Хэккетс Куорри и то, что здесь было.       Кирни пытается отстраниться. Посмотреть в глаза, сказать хоть что-то, но руки обнимают за плечи так крепко, словно он действительно может утонуть сейчас, если отпустит.       — Трэвис.       — Пообещай мне. Прошу тебя, Лора, пообещай.       Стыдно будет потом. За то, как трусливо прячет затравленный взгляд и кровоточащее сердце; как говорит шепотом, чтобы не взвыть в голос.       Милая, светлая, добрая Лора Кирни, чей свет голубых глаз в конце лета напомнил ему, почти сгнившему в собственной темноте, как пахнут цветущие яблони в конце апреля.       Лора молчит, цепляясь пальцами за его плечи остервенело. Сирены воют под самыми окнами.       Верю, не верю. Они, кажется, оба проиграли в этой игре, слишком поздно вчитавшись в правила.       В дверь лачуги стучатся.       В лагере Хэккетс Куорри наступает утро.