Верю, не верю

      Говорят, в момент, когда Смерть обращает к тебе свое худое бледное лицо, жизнь проносится перед глазами.       Когда-то Трэвису хотелось верить, что его гибель найдётся в объятиях нежно-зеленого взгляда.       — Считаешь, этого хватит?       — М?       — Шариков. Мне кажется, в гостиной их маловато.       — Боже, Трэвис, — смех ее тихий, мягкий, и улыбка касается губ незаметно, растягивает их как само собой разумеющееся. — То, что мы накупили их целую кучу, не значит, что надо весь дом обвешивать.       — Но Калебу они нравятся!       — Калебу годик, Ти.       — Ну вот. Может, потом вспомнит, каким праздником было его рождение.       Кудри задевают его щеку, и голова оказывается на плече. Сердце украдкой пропускает удар.       Хватает и небольших крупиц, пока она рядом, но девушке о том знать не нужно.       — Все в порядке? Ты какой-то… потерянный весь день.       Да, именно. Лучшего слова не придумаешь: потерянный.       От осознания, что даже не то что прикоснуться — взглянуть спокойно не может.       Но здесь, в саду, у них есть минута покоя, и вздох выходит несколько шумным.       — Просто немного волнуюсь из-за праздника, — он искренне пытается верить в собственную ложь, улыбается уголками губ и надеется, что, всегда внимательная, она не заметит порозовевших от досады кончиков ушей. — Крис занят лагерем, родители снова с головой в бизнесе. Как хороший дядя, я обязан устроить племяннику отличный день рождения, в конце-то концов.       И вовсе не из-за того, что Калеб — еще и твой сын, моя милая, вовсе нет.       — Знаешь, Ти, — голос ее — ласковый ветер, и мужчина позволяет себе устроить ладонь на узком плече, стоит ей поежиться. — Ты прекрасный дядя. И уверена, что из тебя вышел бы отличный отец.       Почему-то от этих слов ему только хуже.       Белый лепесток срывается с ветви, опускается перед их укрытием посреди сада на траву и замирает маленьким пятнышком снега посреди весны.       Ей белый к лицу. Что на природе в начале мая, что на свадьбе в тусклую осень.       Мужчина лишь тихо вздыхает. Зелень глаз останавливается на его поджатых в задумчивости губах, цепляется за едва появившиеся морщинки: помощник шерифа — работа не из легких, даже если живешь в маленьком городке.       — Мы, кажется, уже говорили об этом.       — Я говорила, — с мягким нажимом произносит девушка, и пальцы обвиваются вокруг его запястья, не соприкасаясь кончиками. Вся она на чужом фоне маленькая, изящная и такая по-фарфоровому ладная, что смотреть может только краешком глаза — так, чтобы не заметила.       Семья — превыше всего, а значит и не должен дать себе все разрушить.       — Я говорю, а ты постоянно соскакиваешь с темы, Трэвис, — продолжает она с мягкой, осторожной улыбкой. — Я понимаю, еще вся жизнь впереди: тридцать — не возраст, но… мне так тоскливо видеть тебя одного. Что насчёт Майи? Такая хорошая девушка, она…       Сил хватает только на то, чтобы устало усмехнуться.       Старший брат Хэккетов в щепки разбит ее нежно-зеленым взглядом и только дыхание затаивает, стоит ей ободряюще сжать запястье, провести большим пальцем по линии вен.       Амелия. А-ме-ли-я.       Болезненная в своей молчаливости привязанность, о которую Трэвис словно о битое стекло режется, ощущая, как все внутри кровоточит и стонет:       если бы ты знала, что я чувствую, ощутила бы хоть что-то в ответ?       если бы я сказал, что люблю тебя, приняла бы меня таким?       разбитым, открытым, тихо скулящим у ног?       если бы я спросил, согласилась ли бы ты, забрав Калеба, бежать со мной, оставив прошлую жизнь позади?       Но Трэвис не спрашивает. И Амелия продолжает вглядываться в его лицо, — лицо вежливого брата мужа, лицо отличного дяди ее сына — не давая сорваться с цепи.       Проклятье, Кристофер, ты ведь не понимаешь даже, как тебе повезло.       Ему кажется, что, взгляни в эти глаза, собственная темнота раскроет с головой. Поведает девушке о том, чего ей знать не следует: о море тоски в его битом от случая к случаю сердце, о тихой зависти брату из-за его идеального, будто нарисованного в витражах счастья.       О любви, которой не случилось, потому что чертова семья была всегда превыше его счастья и его самого.       Так много раз думал, что хотел бы сказать, и из года в год на кончике языка все больше горечи.       «Моя милая, добрая, светлая Амелия.»       «Я так хочу быть рядом с тобой, что готов оставаться тенью.»       «Только не уходи.»       «Будь рядом.»       «Не покидай меня.»       И Амелия осталась — в таком же нежно-зеленом взгляде, таких же мягких каштановых кудрях Кейли. Самой доброй девочки на свете, напомнившей (показавшей) вместе с братом Трэвису, что любить кого-то, вообще-то, это не обязательно больно и безответно.       Пока, конечно, ты их не потеряешь.       Шериф не помнит дорогу от бассейна до дома: перед глазами стоит кровь.       Ее кровь. Слипшиеся кудри. Ошметки платья. Залитые хлоркой глаза, смотревшие в ночное небо слепо, когда вытаскивал ее из бассейна — такие тусклые, что от нежно-зеленого не остается и следа.       И ему впервые за шесть лет становится по-настоящему страшно.       Он потерял ее. Снова.       Потерял Амелию, искоркой в глазах жившую в дочери, ее теплом смехе и искреннем желании любить и помогать ближним.       И на этот раз навсегда.       Где-то на крыльце особняка он вспоминает как дышать — и ощущает, как подкашиваются ноги, так что Трэвис оседает на ступеньки и считает до семи, чтобы не дать комку в горле перерасти во что-то большее, худшее.       Впереди еще вся ночь, почти десяток вожатых в опасности и рыскающие по лесу Калеб с Крисом.       И Лора.       «Блядский же ты Боже, Лора. Что же ты натворила.»       Как люди вообще справляются с потерей близких?       Сначала, наверное, позволяют себе разрыдаться, осознав потерю. Шериф свою отмечает, баюкает мысленно и проглатывает, сильно потирая ладонями лицо.       Надо как-то сообщить матери.       Джеда и Бобби он, кажется, встретил по дороге, объяснил, где оставил (тело нет, страшно, нельзя так о ней, это же их девочка, их милая, добрая, светлая Кейли) племянницу — помнит непонимающие глаза брата, его долгое осознание и подбежавшую влагу. Много что-то спрашивал, говорил и говорил, но шериф не различал взволнованный словесный поток.       Отец ничего не сказал. Посмотрел только долго, отрешенно и холодно.       Как когда-то.       — Это вы настояли, чтобы она рожала дома! Я говорил, что врач рекомендовал остаться в больнице, я говорил, что…       — Врачи ничего не знают, — качает головой Констанс, в очередной раз складывая платок на своих коленях. — Они никогда ничего не знают.       Трэвис со стоном держится за голову. Впивается пальцами в виски, после чего оборачивается и впервые повышает голос:       — Проклятье, ма, вы хоть понимаете…       — Не смей говорить с матерью в таком тоне, — тихо подает голос Джедедая. Калеб на его коленях беспокойно оглядывается — с дядей сидеть было уютнее.       — Пап!       — Я не тупая, Трэвис! — шипит мать, сжав в кулаке платок, после чего тычет указательным пальцем в его грудную клетку. — Ты не успел отвезти ее в больницу, и теперь девочка умирает.       Тишина в коридоре ударяет по ушам, сильнее недавних криков из палаты Амелии.       — Чт… что? Я не успел?       — Да, Трэвис. Это ты, вместо того, чтобы быть рядом с семьей в такое важное для всех время, в очередной раз торчал ночью в участке. Ты знал, что схватки могут начаться в любой момент.       Калеб отвлекается на то, что говорит ему тихонько Джед, перестаёт следить за перепалкой бабушки и дяди.       Трэвис останавливается посреди коридора и понимает, что ему нечем дышать.       — Ты хоть понимаешь, что я был на вызове? На чертовом убийстве, ты понимаешь? — сипит он приглушенно, и Констанс лишь зло усмехается ему в лицо:       — Не строй из себя мученика! Хэнк предлагал тебе выходные, и все же ты вышел на работу. Это ты ехал к ней слишком долго, и из-за этого мы опоздали. Ты опоздал! Это происходит из-за тебя, кретин!       Взгляд останавливается на глазах отца, и в них помощник шерифа видит только холод.       Все происходит из-за тебя.       Все снова и снова происходит из-за тебя.       Амелия умерла двадцать лет назад, потому что ты не успел к ней.       Кейли умерла сейчас, потому что ты не успел к ней.       И в этом — только твоя вина.       Вина, которую нужно нести на плечах до конца.       Трэвис с трудом находит мать в особняке. С еще большим трудом он сцепляет зубы, ощущая, как бешено бьется сердце из-за ее злых выкриков.       Когда-то помимо слов она, пока не отошла от травмы колена, ранила тростью, стоило лишь попробовать открыть рот в свое оправдание.       Ремнем отца с тяжелой пряжкой, после которой оставались крупные следы под ребрами.       Собственной тяжелой рукой, после которой болела шея или кожа головы, когда таскали за волосы.       Если тебе регулярно влетало в десять в собственном доме, ты не боишься ударов в тридцать на работе, где не всегда спасает бронежилет, но к пятидесяти устаешь опасаться замаха.       Мать вновь зовет его плохим сыном, и что-то трескается внутри.       Семья превыше всего — и Трэвис, кажется, беспомощно позволяет веревке обдирать ладони до мяса, пока эта самая семья несется к дну колодца на сверхзвуковой.       Но, может, еще есть шанс что-то исправить?       — Ты не можешь исправить, блять, смерть, Ти! — Крис разводит руками с нервным смехом, и все, на что хватает его брата, это тихо вздохнуть. — Ты не можешь вернуть мне жену. Ты нихуя не можешь, понимаешь? Если бы ты делал свою работу как положено, а не по своим этим… блять, просто катись отсюда. Слышишь? Оставь меня в покое!       Кристофер бьет ладонями в грудь, старается оттолкнуть как можно дальше от себя. Дождь хлещет по лицу немилосердно, оба они промокли до нитки, но Трэвис выше, крупнее и не собирается двигаться с места.       — Я просил тебя беречь ее. Просил, твою мать, Ти! Я просил тебя!       Младший брат несколько раз ударяет ладонью плашмя по его плечу, после чего, едва не поскользнувшись, цепляется неверными пальцами за края куртки и носом в это же плечо утыкается.       Трэвис не хочет думать о том, сколько Крис выпил, и тем более осуждать. Его собственное желание сейчас — нажраться до потери сознания и открыть глаза на неделю ранее.       До того, как всех подвел ее.       На парковке кроме них только Бобби. Стоит у пикапа, мнет в больших руках кепку и поглядывает влажными глазами на братьев, едва слышно порой всхлипывая.       Крис же ревет. С сиплым подвыванием, немного глухим, потому что Трэвис утыкает его себе в плечо и держит в кольце рук крепко, словно самому от этого легче.       Нет. Не легче.       И позже легче не становится, потому что       каждый       гребаный       раз,       стоит Крису заговорить о работе, в грудной клетке шерифа что-то болезненно сворачивается, и мысль бьет набатом:       я ведь тоже, черт возьми, ее потерял.       Семья — твоя ответственность, и мужчина чувствует, как гнев желчью поднимается к языку, когда мать тащит за волосы из подвала ее.       У Лоры — целый глаз, ружье в руках и дружок под боком, которого за шкирку приводит Бобби.       У Лоры во взгляде сверкает золото, которое впору бы охранять дракону, и старший из братьев Хэккетов запоздало понимает, что у них чертовски мало времени.       У Лоры оказывается пуля в виске быстрее, чем шериф вообще успевает понять, какого дьявола происходит, но после он выдыхает тихо:       никто не понял про укус, а значит, у нее есть шанс.       У них есть — и мысль обжигает, ставит в тупик намного сильнее, чем заметно позже — тело матери в коридоре, выкрашенном ее кровью в алые пятна.       Мужчина смотрит в то, что осталось от ее лица, и к своему удивлению не чувствует ничего. Понимает умом, что ему бы чертову девчонку ненавидеть так же сильно, как себя, но вместо этого Трэвис снова замирает, затаив дыхание, стоит им встретиться в очередной комнате лабиринте особняка.       За золотом ее глаз скрывается голубизна и такой чистый, искренний свет, что шериф подолжает выбирать «верю», рискуя подставить оголенную глотку под пасть монстра — лишь бы вернуть его. Лишь бы увидеть снова.       И горечь мешается с неясным, отчаянным облегчением, когда Кирни не нападает, словно играя с ними в поддавки.       С этим чувством Хэккет обещает себе разобраться позже, когда все это наконец закончится.       И оно действительно заканчивается, когда Трэвис понимает:       он не может опоздать и к ней,       не может нажать на курок,       не может дать отцу ранить ее, перепачканную кровью Констанс,       не может воткнуть осколок серебряного зеркала под ребра той твари, внутри которой все еще осталась она.       Милая, светлая, добрая Лора Кирни, подарившая надежду, что он, возможно, еще не до конца сгнил.       И что веревку действительно можно обрезать.       Сцепляет крепче зубы, когда челюсти сжимаются вокруг его предплечья, и за золотым безумием пытается инстинктивно разглядеть нежно-зеленый взгляд.       Но у его гибели оказываются голубые глаза, и Трэвис наконец принимает это.       Зверь в черноте его собственных, перепуганный, прижавший было уши к голове, наконец вновь скалит зубы:       этой ночью он потерял слишком много, чтобы просто дать девчонке исчезнуть.       Выстрел шериф слышит приглушенно; кровь шумит с невероятной силой, и боль в руке отдает по всему телу.       Не смотреть на брата оказывается сложно. Мальчишка, Райан, чуть не выворачивается на месте, когда плоть подстреленной твари расходится, оставляя вместо себя Криса Хэккета.       Вместо этого Трэвис фокусируется на Лоре, и от того, с каким непонимаем она смотрит на осколок в его ладони, — порезанной теперь, плюс ко всему, потому что сжал слишком сильно, — мужчине становится смешно.       Действительно, смех. Она в виде человека угробила почти всю его семью, но не загрызла в личине оборотня. И у него же не поднимается рука на эту малолетнюю дрянь.       Боже, ему хочется назвать ее вслух так и еще тысячей слов, сжав пальцы на тонкой, выкрашенной в алый шее; даже жаль осознавать, что мысли пачкает непрошенной грязью адреналин.       Уржаться можно.       — Спасибо, — сипит Лора тихо. Она все так же нависает над ним, вцепившись пальцами в стену, смотрит сверху вниз в тьму чужих глаз и не может заставить себя отстраниться.       На языке ощущается металл. Голова свинцовая, но одна мысль четкая: это его кровь. И ей точно нравится вкус.       А что, если…       Проклятье, нет. Приди в себя. Ты человек, ты — Лора Кирни и ты не хочешь его… сожрать.       Лоре, кажется, нравится идея того, что она знает его страх и беспомощность на вкус, и другая, более настырная, вынуждает прикусить губу изнутри, чтобы наконец отрезвило и отвлекло от странно тянущего низа живота.       Трэвису, кажется, нравится, как Кирни нависает, одетая в одну лишь кровь, и смотрит своими голубыми глазами в самую глубину, вновь ворочает там что-то, окончательно подстраивая под себя.       Оба уверены, что эта ночь что-то сотворила с ними — что-то нехорошее, что из себя теперь щипцами не вытащишь и огнем вряд ли выжжешь.       Что-то, что будет с ними до самой смерти.       — За то, что не убил, — наконец продолжает Лора, с трудом ворочая языком, и заставляет себя оттолкнуться от стены, чтобы сесть на пол напротив мужчины. Подтянуть колени и обхватить их руками, прижимая к груди, растерянно прикрывая собственную наготу.       Трэвис, пожалуй, хотел бы перевести взгляд, да не может, все также цепляясь за вновь разгорающийся — медленно, тускло пока — свет в голубых глазах.       — И тебе, — отвечает мужчина с таким же трудом. — Что не загрызла.       И неожиданно каждый момент этой ночи оказывается на своём месте.       Верю, не верю — остается последний шажок, после которого ждет лишь глухая неизвестность.       Доверие — оно ведь как раз про шаги, верно?