Любит?

Ванечка, а точнее — Иванна, знает Пешкова уже «фиг знает, сколько, вроде года полтора, Серёж, я не помню» — ладно. За не сильно долгое время они успели сильно сдружится и съехаться, да даже немного и передружить. Это уже давно слабо походило на обычное общение: они почти что мылись вместе, а когда сильно скучно — целовались. Неправда. Подумаешь, Ванечка как-то решила после душа полуголой в зеркале пофоткаться, чтобы спросить: «видно ли пресс?», которого она добивалась, полгода ходя в зал. Серёжа, кажется, замер на минуты две, отложив телефон, друзьям пришлось его в плечо ткнуть, чтоб оклемался, а то совсем не отвечает на вопросы. «В чём дело?». Конечно, парень ничего не ответил, лишь тихо сказав, что «всё норм», но в душе был разгром и ужас, ну а в штанах — стояк. Он ей написал только «видно» и больше ничего, а в голове слов и не было, а какие были — точно не те, что для подруги. Она лишь подруга. Серёжа ужасно с нее тащится, она ведь буквально идеальна во всем, кроме характера. Нет, это хорошо, что девушка имеет уникальный характер, но как-то не слишком приятно, если она полчаса сидит перед тобой и говорит: «какой ты ужасный, и что нужно в себе изменить, а то не комильфо всё это». А Серёжа всё ей прощает, потому что знает: та не может по-другому, ну не может и всё. Он ее любит сильно-сильно: любит ее образы, прекрасно ею собранные, любит ее волосы короткие, которые так мило завиваются после сна, и которые она выравнивает плойкой, если идет гулять с подругами, любит ее милые ручки, которые она так охотно протягивает каждый раз, когда домой приходит, чтобы повалиться прямо в теплые объятья. Обожает лишний раз невзначай чмокнуть Ваню в щёчку, на что она ничего не говорит, а лишь румянцем покрывается едва заметным и дальше своими делами занимается. А Ванечка в свою очередь не руки венозные, да плоский живот любит, а вино попить, то, которое полусладкое, но очень сладкое, по сравнению со слезами, ею пролитыми. С вином так весело и хорошо и злости почти совсем нет, только вот целоваться очень хочется. Ванечка — на вид очень милая девочка, и побеседовать можно хорошо, кажется, что на любую тему, и поддержит всегда, и не скучно почти, по ней и не скажешь совсем, что течет со своего друга, с которым живет полгода. Между ними нет ничего и есть всё одновременно. Они другу другу — никто и целый мир. Друг другу ужасно важны и, кажется, совсем не смогут прожить отдельно даже пару дней. Серёжа не признает — он же один из этих броук боев, у них никогда отношений никаких не будет. И Ваня никогда не скажет — она их тех самых сучек, которым с виду нужны только деньги и беспорядочный секс после клубов, когда же она мечтает о взаимной любви и нежных поцелуях в теплой кровати, но у девушки всё не взаимно. Ваню лучший друг не любит совсем. Ей и любовь не нужна совсем, у нее книжка классная всегда с собой, ну подумаешь, что всегда в Серёжином рюкзаке лежит, ведь: «Сереж, она в сумку не помещается, тебе что, жаль?» Конечно, Серёже не жаль, ему для нее абсолютно ничего не жаль, но она то и книжку эту даже до середины не дочитала и вовсе про нее как-то забыла, вспомнила через неделю, когда лежала на кровати и ленту в инстаграме листала. Вот что-что, а Ваня никогда и ни за что не забывала свой ванильный чапман и всегда-всегда им пахла. Пешков как-то по квартире ходил и пытался понять — откуда так вкусно пахнет, пока не зашел на кухню и не заглянул на балкон, чтобы спросить у Вани. Тогда и почувствовал, что запах этот именно от нее. В тот момент хотелось прям зацеловать такую сладкую, милую, сонную девочку, но они друзья. Ваня тогда только пятнадцать минут как встала, воды стакан опрокинула в себя и, захватив пачку, потяпала на прохладный балкон. Кучерявый и сам курил, но не такое сладкое, что-то типо Ротмэнс или Винстон, можно даже с ментоловой капсулой. Бессмертных всегда сногшибательно выглядела в своих платьях обтягивающих и на каблуках, купленных в Цуме на деньги родителей, но сейчас, в одной лишь широкой футболке, которой примерно года два, с растрёпанными волосами и сигаретой меж пальцев, она выглядела лучше каждой девушки в этом мире, волшебнее любой и любого. Но Ваня лишь стояла, выдыхала дым в окно и думала, что же ей делать с чувствами, уже даже проскользнула мысль: «переехать от него к подруге одной, чтобы не видеть и забыть», но слишком она его любила. Серёжа стоял рядом и допивал горячий мятный чай, который и Ване предложил, но девушка отказалась. Нет для неё ничего лучше, чем смотреть на счастливого Серёжу у которого кучеряшки мило прыгают каждый раз, как он наклоняется к чашке, чтобы сёрбнуть чая сладкого. Ваня красиво и модно одевается, что Серёжа каждый раз с открытым ртом стоит, увидев Ванечку в платье облегающем, в котором она собралась в очередной клуб. Она ведь там совсем не парня, да даже не девушку ищет, она просто любит такую атмосферу, как в клубах подобных бывает, и, что скрывать, — пить любит (и Сереженьку активного любит, когда красиво и мелодично подпевает под очередной репчик, который у всех подростов в наушниках и на губах). Любит то, как он на нее всегда смотрит, когда она танцует, вызывающе виляя бедрами в такт музыке рейвовой, любит и с Сереженькой танцевать, так по-детски за ручки держась и качаясь из стороны в сторону.

***

— Серёж, мне скучно, — тянет медленно и ближе на кровати придвигается. — Хочешь, фильм какой-нибудь посмотрим, что ты хочешь? — Я хочу обниматься, — тянется к Пешкову, влезая под руки, чтобы обнять и прижать сильно, чтобы тот аж хрипеть начал, показывая, как сильно Ваня передавила ему грудь. Пришлось телефон отложить на тумбочку возле кровати и обвить ее руками. Частенько они так лежали и обнимались, очень комфортно, вот как. — Серёжа, люблю тебя, — молвит сладко и руки под футболку просовывает, в поисках людского тепла. — Я тебя тоже, Ванюш, — это не то, он знает, что она его любит, но ему не так нужно. Они дороги друг другу, но она не чувствует того же, что он. Ванюша пьяная, она так к каждому жмется. Сейчас, кажется, часов девять вечера, а Ваня только недавно с гулянки пришла. Всё еще пьяна немного, вот и жмется поближе. Только она никогда раньше ему под одежду не лезла, ведь поцелуи в щеку — совсем другое. Серёже стало жарче, и не от Вани совсем. А она все ниже тянется, к штанам ближе опускаясь. — В-вань, ты чего? — поправить кудри влажные нужно именно сейчас, а то не видно ее лица почти, — Ванюш, это как-то слишком, убери руки, — не убирай, не убирай. Девушка лишь что-то мурчит под нос. Серёжа видит её лицо. Она улыбается и просовывает кончики пальцев под резинку штанов. — Вань, перестань, ты пьяная, — смотрит серьезно в глаза напротив, а сам думает — Боже, Вань, только не убирай руки, я не хочу больше терпеть. Будь, что будет. Парень роняет голову на подушку в, последний раз смотря ей в лицо, хищно прикрытые глаза, словно у кошки дикой, да улыбка широкая, что зубки аккуратные видны немного, волосы торчат смешно в разные стороны. Она за уши всегда прячет, а прядки непослушные своей жизнью живут, на лицо падают. А Ванюше весело, она уже почти совсем не пьяна, делает это не потому, что алкоголь в голову ударил сильно, а потому что в себя поверила, да в надежду, что всё может быть взаимно. Запахи голову кружат. Серёжа, к примеру, гелем для душа с непонятным цветком пахнет, постель едва-едва сохранила запах порошка, а волосы кучерявые напротив шампунем сладким пахнут — то ли шоколад, то ли карамель. Ваня еле-еле пахнет духами своими дорогими, от которых почти ничего в коробке не осталось уже, шампунем и ванилью, вперемешку с табаком. В комнате их витает запах непонимания, неловкости, любви и каких-то трав, с пахучей, ещё тлеющей палочки. А внутри у Пешкова целый ураган чувств, из которых сильнее всех выбивается желание поцеловать Ванечку здесь и сейчас, даже если она просто пьяна. Серёжины руки упали со спины Вани и легли на живот под футболкой чужой. Бессмертных садится слева Серёжи и руки не убирает, смотрит в глаза, явно спрашивая разрешение на вторжение под белье. Серёжа приподнимает немного голову и смотрит, смотрит внимательно, ничего не говоря, надеясь что сама всё поймет. Вань я тебе всего себя отдам, просто делай всё что хочешь, пожалуйста. Но Ваня вдруг убирает руки и садится на бедра тому, чуть отводя взор. — Серёж, если ты не хочешь, то я не буду, — она ведь совсем никакого отклика в глазах его не увидела, и надежда почти потухла, — я не хочу, чтобы ты этого хотел, только потому что я — девушка, а не потому что… Ну, если я тебе не нравлюсь, то я не хочу… В смысле… — Ванюша, всё хорошо, — смотрит ласково, выслушав, что девушка сказала. Серёжа садится и немного двигается назад, дабы опереться об подушку, да так резко, что Ваня чуть не упала назад, но придержал, на что Ваня удивилась. «Всё хорошо? Он не оттолкнул?» — Я люблю тебя, правда, не как говорил раньше, что лучшую подругу. Как девушку, прекрасную, красивую, люблю сильно. Теперь ужасно большой ураган из чувств у Бессмертных, она ведь тоже его ужаснейше любит. Хватает только этих Серёжиных слов, чтобы схватить аккуратно того за щеки и прижаться к его губам своими. В поцелуй этот оба вкладывают всю любовь и нежность, что успела скопиться за это время долгое. — Серёж, я тебя безумно люблю, ты просто не представляешь, — отстранилась немного, чтобы слова важные сказать, и поёрзала у Пешкова на бедрах, на что он немного придержал, смущаясь чуть больше, — и очень хочу… И снова прижимается к нему, проталкивая чувственно язык, ещё больше ёрзая, но теперь уже специально, не по дури пьяной. Серёжа зарывается своими руками в ее русые волосы, поглаживая и массируя легонько. Ваня на вкус, как что-то очень сладкое, но не приторное совсем, с ней хочется целоваться вечность и чуть больше. У Серёжи, в свою очередь, кудри спутанные и чуть влажные от дождя, на балкон пролившего, но всё равно приятные на ощупь. Ваня частенько разглядывала их, водя пальцем по кудряшке прямо до корня, всегда они очень красиво развевались по ветру, боже, как же Ване нравятся его волосы. Девушка засовывает свои руки под футболку чужую, легко водя по разгорячённой коже подушечками, от чего Серёжа вздрагивал, и непонятно, от чего больше — щекотка или яркий контраст его кожи и холодных, ледяных пальцев Бессмертных. — Хочу снять ее, — произносит рвано Ваня, и тянет края футболки вверх, намекая на то чтобы тот приподнял руки, и Пешков послушно их поднял, потому что его Ваня так захотела. Серёжа в зал не ходит, не сильно пресс виднеется, просто плоский живот, с чего Ванечка смеётся тихо, хвастаясь, что даже у нее пресс есть, хоть и девушка.  — Серёж, смотри, — поднимает футболку и живот напрягает, дабы показать свой пресс прекрасный. Кудрявый тянется к ней и целует в ушко, говоря шёпотом: «какая же ты красивая у меня», что Ваня алеет немного. Сама красоту свою признает, а от того, кого любишь больше жизни, это слышать в сто тысяч раз приятнее. Девушка чуть назад сползает и наклоняется к Серёже, принимается обцеловывать всё, что попадётся на пути: шею, ключицы, грудь. Ниже спускается, переходя на живот, но поднимает свои глаза зелёные, что больше её на кошку похожей делают, и смотрит в карие напротив, у которых зрачок расширен, да ресницы длинные дрожат слегка. — Я могу...? — всё так же следя за его лицом, — я постараюсь аккуратно. — Серёжа мотнул головой в знак согласия. Отползая немного вбок, она приспускает штаны с поднявшего ноги парня, и молча оценивает обстановку. До этого только в клубах бесконечных опыт был, где парни обдолбанные липнут, и на возраст не смотрят. Долго не думает, стягивает трусы. Серёжа, кажется, сейчас умрет — то ли от возбуждения, то ли от стыда. Это ведь с ней он проводил теплые вечера перед ноутбуком в наклейках; это с ней он ходил в кафешки, когда было лень что-то готовить; это ей он помогал деньгами, чтобы купить красивую, но дорогую жутко вещь; это ее он целовал в щеку, благодаря за лекарства, когда даже встать с кровати не мог. И это она сейчас тоже целует, но целует не в щеку и не в губы даже, а головку члена, затем размазывая слюну по длине. Пешкова легонько дрожь передёргивает от ощущений, а Ванечка, конечно, это подмечает и берет сразу без раздумий, от чего со стороны кучерявого слышится тихий-тихий стон. Ваня бы засмеялась от такого Серёжи, но не сейчас, член мешает. Она раньше таким редко занималась, но много раз видела на видео, да и, как оказывается, не сильно-то и сложно. Сначала берет половину и двигает головой, стараясь взять больше, благо рефлекс рвотный отсутсвует, потом поднимается к головке и причмокивает, иногда поглядывая на Серёжу, что откинулся назад по Ваниной подушке. Ванечка — молодец: и одевается красиво, и всегда пахнет приятно, и сосёт хорошо, а еще Ванечка молодец, потому что в следующую секунду она расслабляет горло и берет во всю длину, почти касаясь носом бритого паха, и вырывает с Серёжиного рта особо громкий рваный стон, что ему аж неловко немного стало, и он приподнял голову, чтобы на Ваню посмотреть. Они взглядами встретились, и Бессмертных выпустила член изо рта и широко, очень ехидно улыбнулась ему, но Серёжа не выдерживает зрительного контакта, обратно голову откидывает, краснея ещё больше. Ванечка так хорошо головку облизывает, что кареглазый понимает: осталось не так много времени до финала, после которого разговоры всякие пойдут. И Ванечка так хорошо всё делает, беря чуть больше половины, что у Серёжи глаза непроизвольно совсем закатываются. У самой же Вани — слезятся, и всё перед ними мутное, держать их открытыми — бесполезно. Ещё немного поясница затекла, и горло побаливает, но Серёженьке приятно, и это для неё — главное. Быстро двигая головой, опускается на член и втягивает щеки, Ваня чувствует солоноватый вкус, но ещё сильнее чувствует, что кучерявый не расслабился пока, поэтому смотрит на него, протирая глаза одной рукой, и не останавливается, посасывает головку, гладя по бедру ручками своими худыми, с аристократичными полосками вен выпирающих. Вот уже Серёжа чуть сжимается весь и полу-стоном говорит, что «всё уже, не может», а Ваня чувствует много горько-солёной массы во рту и пол-секунды колеблется, чтобы проглотить. Честно говоря — отвратительно, но отстирывать белье постельное – хуже. Кучерявый натягивает трусы, на коленях болтающиеся, и футболку обратно, пока Ваня вытирает рот и подбородок от слюны и встаёт, разминая спину и поясницу, громко хрустя, и слышит, как Серёжа на это хихикает тихо. Только сейчас чувствует, как вспотела и намокла, но уже не стыдно. — Нормально было, Серёж, а? — она пытливо на взмокшего и красного Пешкова, смотрит, который волосы свои заколками, тут, на тумбочке лежащими, закалывает — Ванюш, это охуенно было, спасибо, я тебе отплачу, честно, — и руки протягивает чтобы та утонула в объятиях. Через пятнадцать минут теплых объятий Серёжа слышит тихое сопение и приподнимается слегка, чтобы светильник выключить, стараясь не разбудить Ванечку.

***

— Доброе утро, солнышко, — Серёжа явно давно не спит, уже и переоделся и что-то приготовил, — гречку с сосисками будешь? — Доброе, буду, — а Ванечка вся заспанная и лохматая в его футболке стоит, с ножки на ножку переступает, потому что на кухне, куда пришла минуту назад, плитка холодная, — чай хочу еще. — Мятный? — угукает согласно. Им обоим было ясно, что друзьями они не останутся, но и встречаться не хотелось — слишком официально, слишком заморочек много. Будут друзьями с привилегиями, проще говоря. Если Ванечке захочется близости, то, конечно же, с Серёжей, ведь в последние пару месяцев только с него и течет, так же и Серёжа. Ванечка всегда ведь под ручкой, удобно и очень-очень сладко целоваться, курить и обниматься, конечно.