Вода и солнечный свет

Несколько часов спустя Квай-Гон вернул их в обычное состояние сознания серией изящных звоночков. Только открыв глаза, Оби-Ван сразу понял, что его усталость никуда не делась, но в то же время он чувствовал себя таким отдохнувшим и сильным, каким не был уже несколько недель, а может, даже месяцев. Нервозность, истощавшая его терпение и по капле точившая его спокойствие, наконец, исчезла. Хотя у него уже давно не было лихорадки, ему казалось, словно исчезла она только сейчас, и забрала вместе с собой последний полог тумана, окутывающий его разум. Сделав глубокий вдох и выдох, он позволил напряжению, скопившемуся в бедрах, коленях и плечах, рассеяться, и только тогда поднялся. Энакин первым нарушил молчание. Он выглядел полным энергии и счастливым, даже несмотря на то, что в Силе мелькала тень его недоверия. — Мастера, — сказал он, встав и слегка поклонившись. Он подождал, пока Квай-Гон и Асока тоже поднимутся с пола, а пока переместил свой вес на другую ногу и сцепил руки за спиной. — Ясно, что нам есть о чём поговорить. И я не знаю, что это… откровение… принесёт. Но я доверяю вам. И… э… — Он потёр одной рукой затылок. — …Я сожалею о том, что вышел из себя. Оби-Ван кивнул, позволяя одобрению смягчить свой взгляд. Раскаяние Энакина не походило на его привычную защитную реакцию, и это был очень хороший знак. — Я рад, что не навредил тебе, — сказал Энакин Квай-Гону и опустил глаза в пол. — Я не хотел. Квай-Гон хмыкнул и поймал взгляд Энакина, как только тот поднял голову. Он мгновение рассматривал его, наклонив голову, взгляд его был серьёзен, но светился добротой. — Я знаю, Энакин. Но будь у тебя… Энакин вздрогнул. — Я буду работать над этим. Квай-Гон кивнул и со всей серьёзностью сказал: — Мы будем. Энакин немного застенчиво улыбнулся. — Наш отъезд был перенесён на завтра, — сказал он, разглаживая ткань своей туники. — Я… — голос юноши оборвался, и он посмотрел сначала на Оби-Вана, а потом на Квай-Гона. — Энакин? — подтолкнул Оби-Ван. Любопытно в нем боролось с лёгким беспокойством. Энакин сделал глубокий вдох, сглотнул и расправил плечи. — Я хочу переночевать у своей… жены. — Жена! — пискнула Асока. Брови Квай-Гона взлетели вверх, а из лёгких вырвался резкий вздох. Оби-Ван вздрогнул от неожиданности. — Жена? — повторил он, удивляясь этому слову. Энакин женат? Когда он успел? Оби-Ван пребывал в шоке, и в то же время был ни капли не удивлён. Часть его гордилась тем, что раз уж Энакин испытывал к женщине столь глубокие чувства, ему хватило ума взять на себя обязательство перед ней. Тем не менее, потом он почувствовал укол печали по Падме и Энакину. Столько секретов, столько времени в разлуке, столько лжи и тоски. По его лицу стало понятно, как он расстроен. — Мастер? Вы сильно разочарованы? — Голос Энакина звучал взволнованно и внезапно стал очень юным. Оби-Ван покачал головой и с сожалением улыбнулся Энакину, положив руку ему за плечо. — Только оттого, что меня там не было. Энакин резко выдохнул и заметно расслабился. Потом его лицо озарилось радостью. — Я попрошу R2 проиграть вам голозапись. — Что? R2 был там?! И никогда не говорил мне? Вот ведь мелкий...! — выпалила Асока. — Не бушуй, Шпилька. Тебе тоже можно посмотреть, — пообещал Энакин. — Погодите, значит, Падме теперь моя тётя или что-то типа того? Мачеха? Приёмный мастер? — дразня спросила она. — Угх! Мачеха? Тогда это делает меня твоим отцом. Я слишком молод, чтобы быть папой. Папы старые. Вот как Оби-Ван, — сказал Энакин с выражением отвращения, махнув рукой в сторону Оби-Вана. Оби-Ван фыркнул, но заметил странное выражение на лице Квай-Гона: задумчивое и подозрительное одновременно. — Не искушай судьбу, Энакин, — предупредил Квай-Гон. Энакин поморщился. — Фу. Я очень надеюсь, что это значит не то, что я думаю. — Что? — пропищала Асока. — Просто будь осторожен, вот и всё. Идёт война, не время заводить детей, — серьёзно сказал Квай-Гон, скрестив руки на груди. — Угу, это всё-таки оно, — сказал Энакин, извиваясь, как уж, под взглядом Квай-Гона. — Ладно. Хватит. Я ухожу. Асока побледнела, а затем хихикнула. — О! В этом смысле осторожным. Фу! — Давай поговорим завтра, перед вашим отлётом, — сказал Оби-Ван, не обращая внимания на смущение Асоки. Энакин кивнул. — Звучит неплохо. Встретимся здесь в 10 часов. Да, Шпилька? — Принято. Ладно, я пойду поищу Барисс. Они с Луминарой прибыли в 19 часов, — сказала она, надевая мантию. — Никому ни слова, Шпилька, — сказал Энакин, предостерегающе погрозив ей указательным пальцем. — Никогда, — быстро сказала она, и выражение её лица стало крайне серьёзным. — Я всё понимаю. Предстоит долгий путь, да? — Да, — ответил Оби-Ван. Её вдумчивость и чувство ответственности в очередной раз заставили его испытать гордость. — Но я надеюсь, что нам будет под силу начать изменения, которые Орден должен произвести в ближайшее время. Исследования Квай-Гона нам в помощь. К тому же мы уже изменились. Не стоит забывать, что спустя время даже самый маленький камешек может изменить течение реки. — А у нас тут целый набор валунов, да? — с ухмылкой сказала Асока. Оби-Ван рассмеялся. — Энакин считается минимум за три. — Хочешь сказать, я много вешу? — сказал Энакин с притворным оскорблением. — Никогда, мой юный падаван, — подмигнув, сказал Оби-Ван, прежде чем обнять Энакина. — Передай привет Падме от меня. Поблагодари её за помощь в этой… ситуации. — Передам, — сказал Энакин, повернувшись так, чтобы посмотреть на Оби-Вана, не выпуская его из объятий. Его улыбка была такой яркой, что у Оби-Вана сжалось сердце. Оби-Ван встретился с ним взглядом. — Я очень люблю тебя, Энакин. И всегда буду любить. Ничто и никогда этого не изменит. Энакин крепко сжал его. — Спасибо, — прошептал он дрожащим голосом. — Я знаю. Но мне приятно это слышать. — Затем, ещё тише: — Я тоже люблю тебя, мастер. Оби-Ван закрыл глаза, борясь с волной облегчения и надежды от того, что между ними уже всё налаживается. Сила рябила в своём одобрении, как поверхность воды от лёгкого ветерка. Он вздохнул и сильнее обнял Энакина, прежде чем отпустить его. А потом обнял Асоку, которая взглянула на него благодарными глазами и расслабилась в его объятиях. — Спасибо, — прошептала она ему в тунику. — Спасибо тебе, падаван, — сказал он, взяв её за плечи, чтобы заглянуть ей в глаза. — Без твоей честности и храбрости я не уверен, что мы бы сейчас здесь стояли. Сила замерцала её восторгом и гордостью, и Асока ухмыльнулась ему. Его сердце сжалось. Он был рад, что снова увидит Энакина и Асоку до того, как они отправятся в путь. Теперь, когда он раскрыл перед ними своё сердце, думать о том, что скоро они отправятся в бой, стало тяжелее. Но, как и раньше, он знал, что это необходимость. У всех у них были обязанности, которые нужно было исполнять. Война была далека от завершения, и было неясно, как их крошечная революция изменит Орден, как она повлияет на опасный, поддерживающий насилие политический климат Республики. Он знал только, что они ступили на верный путь. Любовь, более не сдерживаемая и не прикрытая, даровала Оби-Вану мягкое чувство уверенности и глубокое знание, которое неожиданно верно расставило всё по своим местам. Он надеялся, что остальные тоже это чувствуют — и у него были веские основания подозревать, что это так. Он видел улыбку Асоки и чуял устойчивость её духа в Силе. Он наблюдал за лёгкостью и умиротворением, которые пронизывали все движения Энакина, когда тот обнял на прощание Квай-Гона и вывел Асоку из комнаты, покровительственно положив руку ей на спину. И когда он повернулся лицом к Квай-Гону, его бывший учитель и новый падаван смотрел на него с нескрываемым благоговением. — Ты великолепен, ты знаешь это? — сказал Квай-Гон. Оби-Ван фыркнул. — Стремление к великолепию — удел падаванов, — ответил он, скривив губы в улыбке и еле борясь с заливающим лицо румянцем. — Я такой, каким был всегда, просто я. — Он хотел было спрятать руки в рукава, но понял, что на нём нет мантии. — Это неправда, и ты это знаешь, — ответил Квай-Гон и сократил расстояние между ними. Его глаза ярко сияли. — Ты почувствовал, что сегодня произошло здесь. Вергенция в Силе, не меньше. — Вергенция? — спросил он, задрав голову, чтобы посмотреть на Квай-Гона, который внезапно оказался очень близко. До него дошло, что они наконец остались одни. От этой мысли в его животе разразилось нервное трепетание, на которое становилось трудно не обращать внимание, и он был рад, что ему есть на чём сосредоточиться, помимо нависающего над ним присутствия Квай-Гона. Квай-Гон кивнул. — Мне также было даровано видение Силы. Брови Оби-Вана нахмурились. — Правда? Когда? — Ещё одно видение. Как странно. Сила редко имела привычку быть такой прямолинейной. — Сегодня. Когда мы прибыли сюда после собрания совета. Из-за этого я так отвлёкся. — Что ты видел? — Я видел их детей, — сказал Квай-Гон с плохо скрываемым восторгом. — Падме и Энакина. И Асоку, она была совсем взрослой. Невольно перед мысленным взором возник образ Энакина и Падме, уютно устроившихся под изогнутым нубийским тутовым деревом, каждый держал по младенцу, темноволосую девочку и светловолосого мальчика. Оба сияли в Силе, ярко и мощно. — Близнецы? — спросил он. Квай-Гон сузил глаза. — Да. — Я вижу их, — выдохнул Оби-Ван. — И их мощь в Силе. Квай-Гон кивнул. — Мы будем обучать их. Ты, я и Асока. Оби-Ван моргнул. — Я? — спросил он, поняв вдруг, как сильно он был оторван от любой надежды на будущее. — А как же война? — Я не знаю. Я не знаю, чем всё кончится. Но война завершилась. И я видел тебя стариком, седобородым и улыбчивым. — Квай-Гон замолчал, и тень пробежала по его поразительному лицу. — Ты выглядел… свободным, — сказал он голосом, полным сочувствия и сожаления. Как же больно, невыносимо больно было представлять себя в таком виде в своём нынешнем состоянии, состоянии человека, отягощенного невыносимой ответственностью ВАР и Ордена и собственным непоколебимым чувством долга. Захваченный бесконечной войной, Оби-Ван давно понял, что, чтобы пережить её, лучше смотреть на неё сквозь пальцы и не представлять себе жизнь после её окончания. Он подавился на вырвавшемся из его горла крике. — Прости. Я не знаю, что… — выдохнул он, прижимая руку ко рту и зажмуривая глаза от жгучих слёз. — Ш-ш-ш, Оби-Ван. — Квай-Гон крепко обхватил рукой его локоть. — Тебе не за что извиняться. Ты только что перевернул четырехтысячелетнюю традицию и перенёс Орден в новую эпоху. — Я… нам до этого ещё далеко, Квай-Гон, — возразил Оби-Ван, махнув рукой и отступив назад. — Ещё так много нужно сделать. И я сделал это не один! — Не только великолепен, но и скромен, — вздохнул Квай-Гон, потирая лицо рукой, когда его плечи опустились. — Интересно, есть ли что-нибудь в древних пророчествах об учителе Избранного, потому что ты собрал воедино нечто такое, до чего никто не мог додуматься на протяжении тысячелетий. — Это была Воля Силы. Без видения… — объяснил Оби-Ван. Квай-Гон покачал головой. — Ты слушал её, Оби-Ван. Ты слушал. И, что более важно, ты любил. Несмотря ни на что. Ты любил, не поддаваясь страху. Ты любил с надеждой и верой в Силу, в себя и в нас… — он замолк вдруг, вспыхнув от такого выбора слов. — Во всех нас. Я никогда не видел, чтобы джедай был таким храбрым, — сказал он сдавленным от эмоций голосом. — Квай-Гон! — протестующе попросил Оби-Ван, не находя себе места от излишней похвалы. — Любой дурак может рискнуть своей жизнью, Оби-Ван. Только отважный рискнёт своим сердцем, — заявил Квай-Гон, и голос его возвысился с такой уверенностью, что смущение Оби-Вана было перед ней бессильно. На фоне корусантских сумерек Квай-Гон был великолепен, его широкая грудь и длинные конечности почти вибрировали силой его искренности. Он возвышался перед ним, как дерево врошиик, полностью заполняя поле зрения Оби-Вана. На поверхность его разума всплыли воспоминания о его ранних днях в качестве падавана. После их тряского старта Квай-Гон вёл себя довольно закрыто. Скорее осторожный, чем заботливый, скорее добрый, чем ласковый, он охранял своё сердце после предательства Ксанатоса, как крайт-дракон охраняет своё яйцо. Оби-Вану казалось, что он живёт снаружи какой-то большой крепости, и ему разрешено бродить только по её окрестностям. И вот в один тихий ничем не примечательный день тренировок, учёбы, медитации и прогулок в Зале Тысячи Фонтанов что-то изменилось. Оби-Ван взглянул в лицо своего мастера и увидел, как улыбка Квай-Гона подбирается к его глазам, и как они сияют теплом, которого Оби-Ван никогда не видел в них раньше. Оби-Ван сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле. Сделав глубокий вдох, он встретился взглядом с Квай-Гоном. — Я научился этому у тебя, — просто сказал он и увидел, как рот Квай-Гона открылся от удивления. — Мы — та грань, за которой они становятся лучше нас, это бремя всех мастеров, — прошептал Квай-Гон, вытирая слёзы с глаз. — Но Йода ошибается — это не бремя, это величайшая радость. Тогда Оби-Вану пришёл в голову ещё один джедайский афоризм, и он был одновременно настолько идеальным и абсурдным в их ситуации, что он не мог не пошутить: — Полагаю, можно сказать, что ученик превзошёл учителя.* Квай-Гон на секунду уставился на него с недоверием, прежде чем выражение его лица дрогнуло, и он громко расхохотался — этот яркий и зыбкий звук быстро заразил Оби-Вана, и от смеха они оба скоро свернулись пополам, вытирая слёзы с глаз. А затем Оби-Ван пошатнулся, но вместо того, чтобы упасть, хватая ртом воздух, он оказался в руках Квай-Гона. Он обвил руками его широкую спину и посмотрел в глубокие синие глаза, полные любви и улыбки, от которой заметно подкашивались колени. — Оби-Ван, — выдохнул Квай-Гон, когда его рука нащупала лицо Оби-Вана, касаясь его щеки большим пальцем. Оби-Ван резко выдохнул, чувствуя, как в животе и ниже беспокойно извивается жар. Во рту у него пересохло, сердце сильно колотилось в груди. — Что изменилось? — выдавил он, прижимая руки к лопаткам Квай-Гона в тщетной попытке за что-то уцепиться. — А что нет? — ответил Квай-Гон, глядя на него со всем тем желанием, которое Оби-Ван чувствовал в Силе, но никогда раньше не видел воочию. Глаза Квай-Гона потемнели, а черты его лица стали резкими, словно от голода. Трясущимися руками он схватил Оби-Вана за талию, наклонился и прикоснулся губами к его губам. Поцелуй был нежным и неуверенным, как будто Квай-Гон спрашивал разрешения. Всё внутри Оби-Вана кричало «да!». Он ответил на поцелуй с жаром костра, зажжённого после двадцати лет сбора хвороста, и прижался к Квай-Гону, грудь к груди, почти не в силах дышать от волнения встречи с желанием, столь долго лелеяным и столь недавно отвергнутым, что боль и удовольствие смешались в нём с мучительной силой. После десятилетий мечтаний об этом моменте Оби-Ван был потрясён, обнаружив, что ни он, ни мир вокруг него не растворились в тумане, и он не проснулся в то же мгновение, когда потерял себя во вкусе Квай-Гона, его запахе, его теле — знакомом и новом одновременно, потому что теперь ему было позволено трогать, пробовать на вкус и гладить твердые мускулы, скрытые под мягкой тканью. Он вскрикнул от удивления, когда руки Квай-Гона скользнули вниз по его спине, схватили за ягодицы и оторвали его от пола. Застонав от удовольствия, он обвил ногами талию Квай-Гона, прижимая свой набухший член к его массивному торсу. Квай-Гон издал рычащий звук, вздёрнув Оби-Вана выше, и потащил его в спальню. Оби-Ван почувствовал, как его спина коснулась матраца, а затем Квай-Гон оказался на нём сверху, тяжёлым грузом, возбуждающим и в то же время успокаивающим, упав между его ног. — Я люблю тебя, Оби-Ван, я люблю тебя, — выдохнул Квай-Гон, прервав поцелуй и склонив голову к груди Оби-Вана. Он прижался губами к коже напротив сердца Оби-Вана. Даже сквозь слои туник поцелуй казался обжигающим. Всё тело Квай-Гона дрожало над ним, член тяжело упирался в бедро Оби-Вана. — Я тоже тебя люблю, — всхлипнул Оби-Ван, поглаживая давно любимые волосы Квай-Гона. Затем он применил Силу, чтобы немного успокоить их обоих. — Сегодня нам не обязательно ничего делать, Квай-Гон, — прошептал он. По мужчине было видно, что он потрясён ничуть не меньше, чем возбужден. Квай-Гон кивнул, переводя дыхание. — Я… — Да? — спросил Оби-Ван, в равной мере горя надеждой и вожделением. — Если мы этого не сделаем, я не уверен, что смогу это вынести, — выпалил Квай-Гон. Сердце Оби-Вана подпрыгнуло от облегчения. — О, слава Силе, — выдохнул он. Он выгнулся навстречу Квай-Гону и уцепился за чужие пояс и тунику. Шквал рук и губ, и слишком много ткани, и наконец их одежда была сорвана и отброшена в сторону. И тогда в мире не осталось ничего кроме трения кожи о кожу, языка Квай-Гона в его рту, толкающихся бёдер Квай-Гона, и его длинных пальцев, сжимающих их скользкие члены. Оби-Ван крепко обнял своего возлюбленного, щиты его рушились, пока всё его существо боролось, пытаясь противостоять экстазу, разрывающему его на части. Чистое счастье и любовь окутали его, когда Квай-Гон опустил щиты в ответ и, содрогаясь, рухнул на него сверху. С резонирующими друг другу криками они финишировали одновременно, и в глазах их стояли слёзы. Они держались друг за друга, пока их тела не замерли, а дыхание не замедлилось настолько, чтобы позволить им оторваться друг от друга. Квай-Гон перекатился на спину и потянулся за брошенной туникой, чтобы вытереть их обоих, а потом обвил свободной рукой плечи Оби-Вана, когда тот положил голову ему на грудь. Дух Оби-Вана снова погрузился в его тело, и только тогда он заметил угасающий вечерний свет, лёгкую прохладу в воздухе и щекотку волос Квай-Гона напротив своей щеки. Подняв глаза, он провёл рукой по линии челюсти Квай-Гона, чувствуя мягкую щетину под пальцами. — Останешься? — спросил Квай-Гон, кладя свою ладонь поверх руки Оби-Вана и склоняясь навстречу его прикосновению. — На ночь? Конечно, — сказал Оби-Ван, зевнув. Сон уже начинал манить его, но ему пока очень не хотелось засыпать. — На ночь, да. И на завтра. И на послезавтра, — пророкотал Квай-Гон, наклоняясь, чтобы поцеловать Оби-Вана. — На сколько захочешь, — пообещал он, с мягким вздохом отвечая на поцелуй. — Как насчёт навсегда? — спросил Квай-Гон. Оби-Ван смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Он ослышался? — Я серьёзно, Оби-Ван. Я не знаю, что принесут следующие несколько недель или месяцев, но я должен сказать тебе: в моём видении я видел любовь в твоих глазах. — Его голос звучал торжественно. — Я знаю, что у нас общее будущее. — Пока Квай-Гон говорил, его глаза сияли, а лицо было умиротворенным. Оби-Ван искал в себе сомнения, беспокойство, страхи, но не смог найти ничего, кроме радости, надежды и одобрения Силы. Глаза Оби-Вана сияли от слёз, когда он наконец произнёс: — Значит, навсегда. Улыбка Квай-Гона была подобна маленькому солнцу.