Вода и солнечный свет

Оби-Ван чувствовал себя на все свои тридцать шесть, а то и старше, пока усаживался обратно на диван Квай-Гона. В углу рядом с ним, наконец, смилостивившись над всеми, начала устраиваться Асока. Вряд ли можно было винить её за неугомонность: Квай-Гон стал падаваном, что само по себе было за гранью самых странных грёз, не говоря уже о том, что он стал падаваном Оби-Вана. Энакин был до странного доволен и восхищен всей этой ситуацией. Его часто бесила иерархия в Ордене, поэтому тот факт, что её вывернули наизнанку, вероятно, стал для него своего рода облегчением. Сейчас его первый падаван прохаживался у окна, скрестив руки на груди, словно пытаясь сдержать не дававшую ему усидеть на месте энергию. Квай-Гон раздавал чашки в своей обычной неторопливой манере, но в чертах его лица появилось новое умиротворение, от которого у Оби-Вана стало легче на сердце. Он ясно ощутил тот момент, когда для Квай-Гона всё изменилось, как будто вода прорвалась через давно подтекавшую плотину, но не внезапным взрывом, а постепенным потоком, который, когда пришло время, пробился сквозь растрескивающийся дюракрит и излился, изменив весь окружающий ландшафт. Шок от прикосновения Квай-Гона, горячего и наполненного более не сдерживаемой страстью, обещал исполнение всего, о чем Оби-Ван мечтал последние двадцать лет. Это касание было подавляющим, электрическим и совершенно невыносимым в его нынешнем состоянии. Слава Силе, Энакин и Асока были здесь, и их присутствие естественным образом сгладило интенсивность чувств и помогло им обоим набраться терпения. Теперь Оби-Вану нужно было всё объяснить, а его уставший разум как назло замедлил ход. Он отхлебнул чай, хотя тот был слишком горячим. Его ноздри заполнили ароматы цитрусовых и мяты. На несколько долгих мгновений он закрыл глаза и погрузился в Силу, позволив ей немного ослабить накатившие усталость и боль. — Сегодня Сила даровала мне видение, — начал он, пока не открывая глаз. — Я не до конца понимаю его, но чую в нём правду. К счастью или к несчастью, наш род находится в центре того, что должно измениться внутри Ордена. — Какое это имеет отношение к тому, что Квай-Гон стал твоим падаваном? — спросила Асока, склонив голову набок и сузив глаза. С таким острым умом, как у неё, было ясно, что она уже всё поняла сама. — Вал Иса появилась в моём видении очень особым образом — как яркое пятно надежды в окутанном страхом Ордене, — продолжил Оби-Ван. — Оби-Ван? — осторожно спросил Квай-Гон, пока усаживался на пол скрестив ноги. Его голос как бы говорил: «Может сначала обсудим это наедине, прежде чем втягивать падаванов?». Оби-Ван бросил на него ободряющий взгляд и продолжил описывать своё видение: паутину страха, связывающую джедаев воедино из поколения в поколение — как саван, упавший на Храм и простирающийся далеко-далеко в прошлое, сквозь всю историю Ордена. Саван, сотканный в ответ на боль, потери и жестокость войны. — Но мастер Йода говорит, что джедай не должен испытывать страх. Уж он-то бы понял, что окутан страхом, — запротестовал Энакин. — Со стороны так и кажется. Но он, как и все мы, всего лишь разумное существо, подверженное ошибкам. Страх очень стар, Энакин, но я не думаю, что он окаменел. Слишком часто мы забываем, что наследие Ордена пропитано кровью. На протяжении тысячелетий Орден формировало насилие. Вполне естественно, что это так же верно в мирное время, как и в военное. Кодекс был пересмотрен в ответ на него. Квай-Гон хмыкнул. — Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь, Оби-Ван. Если джедай не привязан, если он не любит, то ему нечего терять и его нельзя ранить. И, таким образом, он менее склонен к Падению. Оби-Ван вздохнул в знак согласия. — Да. И поэтому мы отрезаем себя от галактики и друг от друга, потому что забыли самую важную истину. — И какую же? — В голосе Энакина отчётливо прозвучали дюрастиловые нотки. — Чтобы идти вперёд не нужно избегать боли и потерь, нужно исцелять их, — мягко сказал Оби-Ван, внутренне готовясь к шторму, который, судя по возмущению в Силе, назревал в его бывшем падаване. — Корабль-убежище Вал Исы, — догадалась Асока. — Это был медицинский корабль. Она путешествовала по галактике, исцеляя и исцеляясь. В глазах Квай-Гона блеснули слёзы, и когда он заговорил, его голос дрожал: — Мы не можем исцелить боль, если не чувствуем её. Как и не можем исцелиться в одиночку. Оби-Ван кивнул, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться и перевести дыхание. Хотя открыто признать это перед Квай-Гоном и Асокой было облегчением, совсем другое дело было обсудить эту тему с Энакином, который более десяти лет безуспешно пытался вписаться в рамки джедайского кодекса. Денно и нощно ему читали лекции о привязанности и контроле эмоций кто ни попадя, и Оби-Ван, и учителя, и члены Совета, и Йода, и даже другие падаваны, и так было практически всю его жизнь. Когда он открыл глаза, Асока и Квай-Гон смотрели на него с благоговением и нескрываемым облегчением. Но Энакин… О, Энакин. Лицо Энакина разбило ему сердце. Точеные черты его падавана исказились от боли: — Вот как ты заговорил? — прорычал Энакин. — Квай-Гон знает о редакции Кодекса Одан-Урра больше, чем кто-либо из ныне живущих джедаев, и он пытался убедить меня — и мастера Йоду — в том, с чем Орден очень долгое время боролся: что эмоции и привязанности нужно не заглушать и не отталкивать, а проживать. Как говорит древний Кодекс: Эмоции, но покой. Страсть, но безмятежность. Любовь — это не привязанность. Но даже более того, любовь и связь могут привести нас к Свету. — Оби-Ван говорил медленно, осторожно, словно сам Храм мог рухнуть от этой ереси. Энакин взорвался. — Теперь?! Теперь ты мне это говоришь?! После того, как она УМЕРЛА, — взревел Энакин, бросаясь к Оби-Вану. В его горящих глазах застыла угроза, вокруг него тёмными волнами клубилась ярость, почти осязаемая в прозрачном вечернем свете. Квай-Гон мгновенно вскочил на ноги. — Энакин, я знаю, что ты потрясен и зол. И у тебя есть на это полное право… — взмолился Квай-Гон, потянувшись к плечу грандпадавана. — Нет! Нет! Ты и понятия не имеешь, через что я прошёл, годами пытаясь втиснуть себя в эти гребаные РАМКИ! — закричал он, выворачиваясь из рук Квай-Гона. — И теперь ты говоришь мне, что всё зря! Что я был прав всё это время, — прошипел он, рукой нащупывая световой меч. — Энакин! — закричал Квай-Гон, инстинктивно дёрнувшись, чтобы встать между ними, но Энакин отразил его толчком Силы, отчего Квай-Гон рухнул на пол. Асока бросилась к нему с широко распахнутыми глазами. Оби-Ван не двигался. Осколки его разбитого сердца пригвоздили его к месту — все они пострадали от этих заблуждений, но его падаван прошёл через натуральные пытки. Он не стал больше сдерживать слёз. — Прости, Энакин. Я так виноват. Я подвёл тебя, — плакал он, склонив голову, борясь с огромной волной горя, накатившей на его душу из-за страданий падавана. — Мы, орден, подвели тебя. Мы жили в страхе, и наш страх предал нас — и тебя. — Мне пле… — хотел возмутиться Энакин, но затем остановился, отшатнувшись от шока. — Что? Оби-Ван встретился с его пронзительным взглядом и, глубоко вздохнув, встал, чтобы приблизиться к юноше. — Я подвел тебя, падаван. Прости меня. — Он осторожно положил руку на плечо Энакина. — Если бы, о, если бы всё сложилось иначе. Мы должны были найти её. Вместе. — Она нуждалась во мне, — выплюнул Энакин. — Да. И, Эни, ты сам нуждался в ней. И в этом не было ничего плохого, — выдохнул Оби-Ван сквозь раздирающую боль в груди. Лицо Энакина расплылось от слёз, и он рухнул на колени перед Оби-Ваном, обхватив себя руками и всхлипывая. Оби-Ван опустился на ковёр перед ним и взял лицо Энакина в ладони, наклонив лоб, чтобы коснуться его виска. — Я так виноват. Я ошибся, падаван. Мне следовало дать бой Совету. И это далеко не всё, что мне следовало сделать. И если ты позволишь, я возьму на себя ответственность за всё, что совершил. И буду искать твоего прощения. Энакин заплакал сильнее, и Оби-Ван обнял его, прижав лицо Энакина к своему плечу, как делал это в детстве, однако, теперь ему было не так просто обхватить широкие плечи юноши, чьи тёмные кудри запутались в его бороде. От сожаления было тяжело, тяжелее, чем он мог себе представить, и все же он переживал его, мгновение за мгновением, слегка покачиваясь, чтобы успокоить их обоих. На спину опустилась рука Квай-Гона, тёплая и твердая, якорь и бальзам на душу одновременно. — Это не только твоя ошибка, Оби-Ван. Мне также есть за что ответить и в вопросе преподавания, и в том, что касается матери Энакина. Я должен был привезти её на Корусант много лет назад. Я думал, достаточно будет послать ей средства на покупку свободы. Я не знаю, послушался бы нас Совет или нет, но если бы я был там с тобой, то мы бы смогли найти выход. Слёзы перестали течь, и Энакин поднял глаза. — Что? — недоверчиво выдохнул он. — Нам придётся за многое ответить, если то, что говорит Оби-Ван, правда. А я верю, что это так, — сказал Квай-Гон. — Мы исправим это вместе, — пообещал он, махнув рукой Асоке, чтобы та присоединилась к ним. Она осторожно подошла. Оби-Ван сочувственно прикрыл глаза. — Падме научила меня одной древней нубийской пословице, — тихо сказала тогрутка, отодвигая столик с каффом и усаживаясь с другой стороны от Оби-Вана. — В солнечном свете мы растём, но только дождь даёт нам силы и делает нас цельными. — Падме — мудрая женщина, — сказал Квай-Гон. — Нам нужен дождь не меньше чем солнце, хотя, боюсь, Орден слишком привык к искусственному климат-контролю. При упоминании Падме Энакин застыл в объятиях Оби-Вана. Мастер успокаивающе сжал его плечи. — Мастер, я люблю её, — признал Энакин, откинувшись назад, но не в силах встретиться взглядом с Оби-Ваном. — Я знаю, Энакин, — мягко сказал Оби-Ван. Но тот только отвернулся и отстранился ещё больше, сгорбившись и скрестив руки на груди. — Нет, ты не понимаешь. Не так, как ты любишь мастера Квай-Гона. Или как я люблю тебя и Асоку. Или даже как я любил свою мать. Иногда любовь к ней уводит меня далеко от Света. И меня это пугает. В Силе закружилось предупреждение, и по позвоночнику Оби-Вана пробежала дрожь предчувствия. Если Энакин падёт, он станет очень большой угрозой для Ордена и Республики. А если присоединится к ситхам, то сможет разрушить всю галактику. Он не мог унять или уменьшить страх Энакина. Молодой человек был прав в своих опасениях. Но что-то уже изменилось, и в этих изменениях можно было найти надежду. — Ты не одинок в этом, Энакин. Больше нет, — мягко сказал Оби-Ван, слегка касаясь локтя Энакина. — В моём видении я видел тебя, и нити вокруг тебя были иными, одни ярче, другие темнее, но они двигались по-другому. И тогда я подумал, может джедаям стоит поучиться у тебя, даже несмотря на то, что мы тебя воспитали? — Поучиться у меня? — переспросил Энакин, нахмурив брови. — Хм, — пророкотал Квай-Гон. — В пророчестве говорится о привнесении равновесия в Силу. — Он замолчал, поглаживая бороду. — Появится ребенок, сверхновая в силе, и с ним привязанности и глубокие чувства — больше эмоций, чем мы порой можем вынести, и что мы делаем? Мы в своем высокомерии сначала отвергаем его, а потом пытаемся изменить, думая, что мы умнее Силы. — Он покачал головой. — Это многое объясняет. По-моему, Оби-Ван прав. — Он посмотрел на Энакина глазами, полными сожаления, и мягко сказал: — Энакин. Нам столь многое нужно исправить. — Я… — начал Энакин в замешательстве. — Я не знаю, что сказать. Я никогда не думал... я никогда, никогда не думал... — Он несколько раз моргнул и покачал головой. — Но ты никогда не ошибаешься. То есть ошибаешься, конечно, но никогда этого не признаёшь. Оби-Ван вздрогнул: — Я надеялся, что подал лучший пример. Асока фыркнула и скрестила руки на груди. — Так и есть. Он просто упрям, как банта. Оби-Ван и Энакин оба повернулись, чтобы посмотреть на Асоку. С приподнятой бровью и упрямо выдвинутым вперёд подбородком она походила на раздраженную на весь мир, гиперопекающую своих котят туку. Энакин расхохотался. — Твоя правда, Шпилька. Иногда я застреваю в своей собственной голове. — Иногда? — парировала она. — Иногда, — согласился он теперь серьёзным тоном. Он пристально посмотрел на Оби-Вана и глубоко вздохнул. — Спасибо, мастер, — сказал он мягко, голос надломился. — Для меня это многое значит. Это значит всё. Оби-Ван сглотнул и прикрыл глаза. Не найдя сразу слов, он кивнул и сжал живую ладонь Энакина в своей. — Мы исправим всё, что сможем, обещаю, падаван, — сказал Оби-Ван сдавленным голосом. Внутри него боролись облегчение, печаль и благодарность за принятие Энакина, ясный ум Асоки и смирение Квай-Гона. Его род. Его маленькая семья. Теснясь вместе с ними на старом ковре в гостиной Квай-Гона, он не мог думать о них никак иначе. Ему очень хотелось прижать их всех к себе и сказать им, как много они для него значат. И тут он понял, что может. И сделает. Но, видимо, не в этот самый момент, потому что по мере того как адреналин улетучивался из крови, Оби-Ван всё яснее ощущал тяжесть подступающего к краям сознания истощения. Он посмотрел в обеспокоенные глаза Квай-Гона. — Надо помедитировать, — предложили они с Квай-Гоном практически одновременно. Энакин и Асока засмеялись, синхронно закатив глаза, и подвинулись, чтобы образовать с Квай-Гоном и Оби-Ваном круг. Вчетвером они взялись за руки и погрузились в мягкий покой присутствия друг друга, оставив Силе сплетать их души воедино.