Умение любить

      Пустая винная бутылка закрутилась в кругу детективов, сидящих перед ней на подушках. Горлышко указало на Куникиду, все тут же радостно заулюлюкали, хлопая в ладоши, и не успел Доппо понять, что произошло, как Акико подобралась к нему ближе, хватая за подбородок, и крепко развязно поцеловала. Отстранившись, она облизнулась, хотя особенно довольной не выглядела, и достала из кармана юбки пудреницу и помаду.       — М-да, Куникида-кун, — проговорила Йосано, глядя на себя в зеркальце и поправляя смазавшуюся — в который уже раз? — помаду. — Я ожидала от тебя чего-то более... Идеального.       Куникиде одного этого слова хватило, чтобы вскипеть:       — Я просто не был готов! Ты застала меня врасплох! — начал он горячо оправдываться, тут же выуживая из внутреннего кармана жилетки блокнот и принимаясь в нем яростно писать. — Поверь, в следующий раз ты узнаешь, что такое идеал!       Волна негромкого смеха прокатилась по опен-спейсу — на редких корпоративах Агентства всегда было весело. В этот раз директор отсутствовал, а простые офисные работники уже успели разъехаться с наступлением ночи. Остался лишь основной состав детективов и Наоми — Джуничиро ни за что бы не позволил ей возвращаться домой по темноте, да и она сама не горела желанием оставлять своего брата. Они в игре не участвовали (по ее же просьбе), и, казалось, им было даже веселее, чем всем остальным. Дело близилось к полуночи, но никто еще не потерял запала, поэтому вечеринка до сих пор продолжалась.       — Ацуши, твоя очередь, — Акико пихнула его, сидящего рядом, локтем. — Не переживай, может, в этот раз ты попадешь не в пустое место.       Накаджима вздохнул и потянулся к бутылке. Десять. Десять раз подряд ему не выпал никто, тогда как остальные уж точно все перецеловались, даже Кека и Кенджи, пусть их просто чмокали в щеку — они же все-таки были еще детьми, пусть и изъявившими желание присоединиться к игре.       Бутылка закрутилась. Ацуши уже было все равно, куда она укажет, а отчасти он даже надеялся, что она снова ни в кого не попадет и участь целовать кого-то его вновь избежит. Парень устал играть в эту глупую игру. Все равно он не поцелует того, кого так сильно хочет поцеловать...       — О, — пренебрежительно бросил Куникида, вырывая Накаджиму из невеселых мыслей. — Сочувствую, Ацуши-кун, ты снова попал в пустое место.       Мальчик-тигр поднял глаза. Горлышко бутылки указывало на Дазая. Шутку Ацуши, конечно, оценил, но его сердце сначала на мгновение остановилось, а потом бешено забилось, мешая легким дышать. Розоватые от выпитого алкоголя щеки густо покраснели, выдавая его, наверное, с потрохами, но свет в офисе был приглушен, и вряд ли его алый румянец можно было так просто разглядеть. Они с Осаму столкнулись взглядами, и Накаджима окончательно оцепенел — наставник улыбался нежно, хитро, как всегда, и от этой улыбки что-то тревожно закопошилось в животе.       — Оя-оя, поздравляю, что тебе наконец-то кто-то выпал, — протянул Дазай игриво, и Ацуши захотелось провалиться сквозь землю от смущения и стыда.       Его. Его поцелуя он желал, но, получив такую блестящую возможность, тут же струсил, как зашуганный кот, услышавший слишком громкий пугающий звук. Накаджима не двигался и тупо смотрел перед собой — Осаму сидел в круге прямо напротив него, и всю игру ему приходилось наблюдать, как мужчину целуют то в щеку, то в губы. Не видя никаких подвижек со стороны Ацуши, Дазай добродушно усмехнулся и отодвинул бутылку, подползая к нему на коленях.       Ладони накрыли горячие щеки. Губ коснулись губы, и Накаджима задержал дыхание, широко распахнув глаза — он не верил, что это происходило на самом деле, это не могло быть правдой. Парень так и остался сидеть, подогнув под себя ноги, положив ладони на колени, недвижимо и напряженно. Осаму целовал его мягко и осторожно, подхватывая, приминая, лаская его мягкие сухие губы своими. А потом проскользнул теплый влажный язык. Поцелуй углубился, и Ацуши поначалу не ответил — это застало его врасплох! Дазай провел языком по его нижней губе, по кромке зубов, защекотал небо, вызывая у Накаджимы трепетные мурашки по всему телу. Только тогда парень все-таки закрыл глаза и расслабился, двигая языком в ответ, стараясь подстроиться под чужие движения, склоняя голову, чтобы стало удобнее, и...       — Мы вам не мешаем? — весело спросила Йосано, и Ацуши нервно вздрогнул, тут же отстраняясь и прикрывая рот тыльной стороной ладони.       — Кажется, вам нужна отдельная комната, — добавил Рампо, подливая масла в огонь смущения бедного Накаджимы, и все вновь засмеялись.       Парень свел ноги, зажав между ними руку, и проследил, как Осаму возвращается на место, облизываясь и, черт возьми, неотрывно глядя прямо на него.       — Куникида-сан, ваша очередь, — Кенджи солнечно заулыбался, сомкнув веки, и Доппо как ни в чем не бывало закрутил бутылку, будто ничего странного не произошло.       — Я... Я пойду в уборную, — сказал Ацуши, вскакивая с места и поворачиваясь к детективам спиной. — Вам что-нибудь принести на обратном пути?       — Еще вина, — отозвалась Акико, пока Куникида целовал Рампо в щеку.       — Саке, — отозвался Дазай, крутя между пальцев пустой кувшинчик и не сводя с Накаджимы пытливого взгляда — да чего он так смотрел?!       Кека и Кенджи попросили яблочного сока, Куникида — минеральной воды с газом и льдом, Рампо — сладкий коктейль, рецептуру которого он объяснял так долго, что Ацуши едва все запомнил. Выслушав чужие пожелания, Накаджима поскорее откланялся и быстрым шагом направился прочь из офиса, чтобы закрыть за собой дверь и прижаться спиной к стене рядом, тяжело выдыхая.       У него встало от одного только поцелуя. К счастью, с его мешковатыми штанами это было незаметно, но, черт возьми, игнорировать свою эрекцию, сидя перед кучей коллег, Накаджима не мог. Он коснулся своих губ кончиками пальцев и прикрыл глаза, жарко выдыхая — Боже, это случилось. Осаму целовал в губы и Акико, и оторопевшего от подобной наглости Куникиду, который тут же начал отплевываться, обещая помыть рот с мылом, но никого, никого он не целовал так, как его. Может, это было просто баловство. Может, Дазай уже достаточно выпил для подобного, Ацуши понятия не имел, что двигало его наставником. Но эти губы... этот сладкий от саке язык, это тепло ладоней на щеках... Парень крутил в голове воспоминания о поцелуе снова и снова, и в низу живота крепко стянулся узел возбуждения, и между ног стало теплее и крепче, и Накаджима закусил губу, мучаясь, варясь в своих ощущениях. А он ведь даже не коснулся Осаму, просто не успел и потерял, наверное, единственный шанс в своей жизни оказаться к нему настолько близко.       Дверь офиса распахнулась, и Ацуши дернулся, широко распахивая глаза. На этот раз сердце сделало кульбит не от смущения, а от простого человеческого страха, хотя бояться, по сути, было нечего. Выпуклость на его штанах еще надо было разглядеть, а читать мысли никто из детективов не умел — на этих аргументах весь его страх должен был рассыпаться в пух и прах. Но из офиса вышел не кто-нибудь, а именно Дазай, тихо прикрывая за собой дверь.       — О, а чего это ты здесь? — спросил он, вставая напротив и засовывая руки в карманы брюк. Накаджима поймал себя на мысли, что без плаща, без жилетки и даже без галстука-боло — но с расстегнутой на пару пуговиц рубашкой — он выглядел чертовски горячо.       — А вы? — ответил Ацуши, еще сильнее вжимаясь в стену и складывая руки в замок напротив своего паха.       — Ну, мне тоже нужно в туалет, — подмигнул Осаму, склоняя голову набок, — мочевой пузырь ведь не резиновый.       — Ну, д-да, — усмехнулся Накаджима, стараясь не смотреть Дазаю в лицо — иначе он бы прямо на месте потерял бы остатки рассудка. Господи, как же неловко.       — Эй, Ацуши-кун, — начал мужчина как-то серьезно, склоняя голову набок. — Скажи честно... Тебе что, не понравилось?       Можно было даже сказать, что Осаму выглядел расстроенным, хотя больше — просто беспокоящимся. Накаджима чуть ли не задержал дыхание, судорожно думая, как бы ответить, но параллельно с этим также задаваясь вопросом: почему Дазая это вообще интересовало?       — П-понравилось! Конечно понравилось! — он скрестил руки на груди, отводя смущенный взгляд.       — По тебе не видно, — Осаму сделал шаг вперед, оказавшись ближе, и Ацуши чуть не подавился воздухом, встречая глазами чужие. — Ты убежал буквально сразу же после того, как я тебя поцеловал.       Чужая рука уперлась в стену рядом с головой Накаджимы, и Дазай навис, благо разница в росте это позволяла. Боже, он еще и сделал кабэ-дон... Ацуши расплел руки, покоящиеся на груди, и тоже уперся ими в стену позади, ощущая себя загнанным в угол.       — Ну, просто, эм... Я не ожидал поцелуя в губы, и это был мой первый поцелуй... Я просто перенервничал.       — Так это еще и был твой первый поцелуй? — притворно-удивленно вопросил Осаму, хотя не надо было быть детективом, чтобы понять: Накаджима был девственником до мозга костей во всех отношениях. — Я же его не испортил?       «Вы подарили мне такой первый поцелуй, о котором я и мечтать не смел», — подумалось, но сказал парень в итоге эхом:       — Не испортил? — с вопросительной интонацией, будто боясь утверждать. — Нет, правда, мне очень понравилось...       — Хочешь повторить? — проговорил Дазай обольстительно низким голосом, и по спине от поясницы до лопаток иглами пробежали мурашки.       — А?       Не дождавшись ответа, Осаму подцепил точеный гладкий подбородок Ацуши, увлекая в новый, не менее горячий поцелуй. Он сразу толкнулся языком навстречу чужому, пересохшему от волнения, и они продолжили с того момента, на котором остановились в офисе, только более жарче, глубже и страстнее. Накаджима закатил и прикрыл глаза, неловко отвечая, стараясь не отставать от наставника. Сначала кровь прилила к лицу, затем — к паху, и руки сами собой накрыли чужие широкие плечи, не впиваясь, но слабо сжимая. Дазай едва отстранялся, но приближался вновь, внося разнообразие в монотонное скольжение языка в жаркой глубине рта, задействуя и губы, и зубы. Еще пара мгновений, и Ацуши растекся бы лужицей, потеряв равновесие от головокружительных ощущений, но Осаму разорвал поцелуй, упираясь лбом в его лоб, облизываясь, позволяя перевести дыхание.       — Я тебя не разочаровал?       Голос семпая вернул к реальности, и Накаджима с новой силой заалел, что было более заметно в освещенном желтоватыми лампами коридоре перед Агентством. Парень запаниковал и надавил на чужие плечи, отталкивая Дазая.       — Я же хотел в туалет, ха-ха! — нервно выкрикнул он и вылез из кабэ-дона, устремляясь в конец коридора в сторону уборных.       Запершись в кабинке, Ацуши сел на крышку унитаза и уперся локтями в колени, закрывая горящее лицо ладонями. «Он не просто поцеловал меня во время игры и подарил мне прекрасный первый поцелуй. Он это еще и повторил!» Хотелось побиться головой о стену, чтобы вытравить из нее мысли, чувства и эмоции, а также непрошенные вопросы вроде «почему?», «зачем?» и «а может, он тоже?..» Накаджима стиснул зубы, мысленно пытаясь втоптать надежду на взаимность в грязь. Дверь уборной открылась. Послышались шаги, звук расстегивающегося ремня, журчание. После мучительно долгого и стыдного ожидания, когда Осаму закончит пользоваться писсуаром и уйдет, вымыв руки, Ацуши выдохнул и шлепнул себя по щекам. «Дазай превосходно целуется». Второй раз был не хуже первого, и хотелось, просто отчаянно жаждалось еще и еще, но в чем смысл, если Осаму, протрезвев, спишет свои любвеобильные порывы на пьяный бред?       Накаджима вышел из кабинки, умылся, смочил бумажное полотенце ледяной водой и приложил его к паху под бельем. Стерпев невыносимый холод, но убедившись, что возбуждение теперь было не так явно разглядеть в его ошалелом виде, парень вздохнул вновь и вернулся в Агентство, чтобы выполнить чужие пожелания по поводу выпивки. Дазай вновь сидел в кругу; его как раз целовала в щеку Кека, когда Ацуши вернулся, сворачивая в сторону кухни.       Вино, саке, яблочный сок, минералка со льдом... очень странный приторно-сладкий коктейль. Накаджима собрал все необходимое на подносе, покосился на полупустую бутылку саке и, вздохнув, позволил себе минуту слабости. Он налил половину чайной чашки алкоголя, осушил ее и поморщился, ощущая разливающееся по пищеводу тепло. И как Дазай это пьет?.. Прошло полминуты, минута; Ацуши не двинулся с места, то ли не желая возвращаться в офис, то ли борясь с чем-то темным в себе. В итоге он налил себе еще, но теперь стал пить небольшими редкими глотками, делая паузы — и теперь прочувствовал вкус. Что-то рисовое, но терпко-сладкое... И с сырной ноткой?       — Ты меня избегаешь?       Накаджима вздрогнул от неожиданности и слишком резко поставил чашку на стол, тут же оборачиваясь. В дверном проеме стоял Дазай, подперев плечом косяк, и смотрел не то чтобы с осуждением, но с озадаченностью уж точно.       — Нет! С чего вы взяли? — Ацуши сжал пальцами столешницу позади себя, и Осаму приблизился, вздыхая.       — Ты сбежал сразу после того, как я поцеловал тебя. Дважды! Но ты сказал, что тебе понравилось, так в чем проблема? — Накаджима опустил свои широко распахнутые глаза, пытаясь подобрать хоть какие-нибудь слова. «Я влюблен в вас, вот в чем проблема», — и он сказал бы об этом, если бы выпил больше, а саке подействовало бы быстрее. — Тебя мужчины не интересуют?       — Так вроде они не интересуют вас? — предположил Ацуши, подняв глаза на наставника, который вновь оказался слишком близко.       — Я такого не говорил, — и щеки парня запылали. Не от смущения, но от стыда уж точно — он сделал ложные предположения насчет семпая и, как оказалось, глубоко ошибся. — Если дело не в этом, то, может быть, я не в твоем вкусе?       — Вы в моем вкусе, — выпалил Накаджима, возведя глаза к потолку, — очень даже...       — Так почему бы не расслабиться? Ты становишься таким напряженным, когда я рядом, это даже начинает задевать.       — Простите, просто... — «Я люблю вас, — подсказывал разум. — Вы мне очень нравитесь». — Наверное, я слишком сильно пытаюсь держать себя в руках.       — Как насчет моих рук?       — Дазай-сан...       — Если дело в твоей влюбленности, то нет смысла беспокоиться, — и сердце пропустило удар. Ацуши вперился ошарашенным взглядом в чужое лицо, слишком спокойное для сложившейся ситуации. Дазай вздохнул. — Слушай, прости, если я не позволил случиться твоему признанию, не знаю, планировал ты его или нет. Просто это... Твоя влюбленность даже для простых людей очевидна, что уж говорить о детективах.       — О боже... — Накаджима спрятал лицо в ладонях, не зная, плакать ему или смеяться.       Осаму все это время знал о его чувствах, но не отвечал на них, хотя и не отталкивал. Тусклая надежда вновь загорелась в груди — или же это началось действие алкоголя? — и Ацуши тихо вымученно простонал, покачав головой. Он не планировал признание. Но также он и не планировал, что его влюбленность так быстро и так нелепо раскроется! Страшнее было не это. Реакция Дазая — вот, что пугало.       — Дело в том, что я... Послушай, я не могу полноценно ответить на твои чувства, — пробормотал Осаму, разбирая чужое сердце по кирпичикам. — Я ощущаю некоторое влечение, но я не уверен, что оно сравнимо с тем, что ты чувствуешь по отношению ко мне, — тут же возвращая кирпичики на место, поджигая замусоленный фитиль надежды.       — Я понимаю, — выдохнул Накаджима, не отнимая ладоней от лица.       — Нет, ты не понимаешь, — и Дазай опустил его руки, обвив пальцами тонкие запястья. — Поцелуй меня.       — Дазай-сан. Прекратите. — Ацуши остановил его неожиданно жестким и строгим голосом, крепко стиснув зубы.       — Я не пытаюсь играть с тобой, — сказал мужчина не менее серьезно. — Я просто прошу тебя о шансе.       — Вы пьяны, — констатировал Накаджима, высвободив запястья из чужой хватки, и взял поднос, чтобы направиться к выходу из кухни.       — От трезвого меня ты бы вряд ли услышал такое признание, — Осаму натянуто улыбнулся, останавливая Ацуши своими словами в проеме.       — Я не сомневаюсь в искренности ваших слов. Даже несмотря на то, что вы выпили. Просто... Мне нужно подумать об этом.       «И не сгореть со стыда», — добавило сознание, пока Накаджима натягивал на лицо приветливую улыбку, возвращаясь в компанию шумных и веселых детективов. Слезились глаза, горели щеки, уголки губ дрожали, а пальцы слегка подрагивали — Ацуши не на шутку перенервничал, но скрыть свой мандраж оказалось на удивление несложно, просто потому что никто не обращал на его состояние внимание. Он не знал, что и думать. Не хотел думать. Поэтому с головой погрузился в веселое времяпровождение с коллегами, отгоняя от себя непрошенные мысли и непролитые слезы — расставить все по полочкам он сможет и дома, закрывшись на ночь в шкафу, зарывшись носом в подушку, честно пытаясь не разбудить Кеку своими всхлипами.       Компании вскоре надоела пресловутая бутылочка, и детективы решили перейти к страшным историям. Семья Танидзаки откланялась, прощаясь с коллегами, Кенджи тоже решил уйти, зевая на ходу. Дазай в шутку поинтересовался у Куникиды, не пора ли ему в постельку по идеальному графику, на что Доппо зло возмутился: он спланировал свою ночь с учетом того, что высока была вероятность задержаться до самого утра.       Многие рассказанные страшилки вовсе не вселяли ужаса, а только веселили, но, когда пришла очередь Кеки, даже ком тошноты подступил к горлу. Выпитый саке наконец ударил Накаджиме в голову, приятно расслабляя, и ему захотелось еще. Парень удалился на кухню, чтобы глотнуть воды и привести нервы в порядок после животрепещущей истории Изуми, но... Он вновь ощутил одиночество.       Один в комнате, один в бесконечном потоке сносящей суденышки жизни, и мысли вновь оглушающе забурлили в голове, и ноги подкосились от бессилия. С Осаму было тяжело в принципе, но теперь, после случившегося, стало вовсе невыносимо. «Я буду ненавидеть себя за это», — подумал Ацуши горько и, схватив бутылку недопитого саке, прошмыгнул на выход через весь офис быстрым шагом, даже ничего никому не сказав.       Накаджима отпил, жмурясь и морщась, направился к лестнице, чтобы подняться наверх — на крышу, в прохладную ночь. Горло свело спазмом, как только дверь за ним захлопнулась, горячие слезы покатились по щекам, но Ацуши не издал ни звука. Послышались лишь тихие шаги, скрип ветхой ограды, на которую он сел, свесив ноги с высоты, и шелест листьев на легком ветру. Он сказал: «Мне нужно подумать», — но думать и не было смысла. Если Дазай испытывал к нему симпатию, если был готов целовать, обнимать его, быть рядом... Этого Накаджима и желал. Стоило ли упускать такой шанс?       Парень не был расстроен, он просто выпускал через слезы свои самые сильные чувства, что разрывали его изнутри. Радость, стыд, возбуждение, отчаяние, удивление, горечь... Любовь. Умел ли Осаму любить? Нет, главным вопросом было даже не это.       Он сам вообще любить умел?       Прошло пять минут, десять. Через пятнадцать Ацуши наконец успокоился, тупо уставившись на линию горизонта. Через полчаса он допил остатки алкоголя, и как раз, когда он ставил бутылку подле себя, открылась дверь. Парень не вздрогнул от неожиданности, не обернулся. Удивительно, каким предсказуемым становился пьяный Дазай, ведомый чувствами, а не разумом.       Осаму медленно подошел, облокотился об ограду подле Накаджимы, пустым взглядом всматриваясь в рассветающий горизонт. Хотелось что-нибудь сказать. Но нужно ли было?       — Ацуши-кун...       — Не надо.       И они вновь замолчали. Ацуши знал, чего хотел, он был готов принять симпатию Дазая, какой бы она ни была, он хотел чужих нежных прикосновений и теплых слов, будто нуждался в них, как в воздухе... но парень не решался. Слишком силен был страх. Чрезмерно душащим было отчаяние.       Накаджима моргал, надолго прикрывая глаза, пытался сосредоточить взгляд на каком-нибудь здании, но метался от одного к другому, жмурясь, шумно сглатывая, тяжело вздыхая. Присутствие Осаму делало только хуже. Да, с ним Ацуши чувствовал себя спокойным, защищенным, окруженным наставнической заботой, но... не в этот раз.       Сейчас он ощущал себя подавленным и разбитым.       И все равно протянул руку к чужой, мягко накрывая ладонью ладонь.       Дазай не ответил. Не вздрогнул, не дернулся, не принялся сплетать пальцы — просто принял его полное нерешительности прикосновение, позволяя набраться хоть какой-нибудь уверенности. Накаджима это ценил. Безмерно. Он посмотрел на Осаму краем глаза и, выдохнув, отпустил его, разворачиваясь на перилах к нему лицом.       — Я не хотел, чтобы вы знали о моей влюбленности, — сказал Ацуши полушепотом, а в глазах уже поплыло от пелены слез.       — Прости, — ответил Дазай так же тихо, не глядя на него — все так же смотря куда-то в линию горизонта. — Я хотел бы не узнавать. Хотел бы не расстраивать тебя и, — он усмехнулся, опуская взгляд вниз, на дорогу. — Хотел бы тебя любить.       Накаджима молчал, с долей горечи глядя в чужое, полное искренности лицо. Осаму редко когда можно было увидеть таким открытым, честным... уязвимым. Они оба сейчас взвешивали свои слова, пытались сравнять их с бурлящими внутри чувствами. Ацуши опустил взгляд и тяжело вздохнул, накрывая ладонями чужое лицо, вынуждая Дазая столкнуться с ним глазами. У них были практически одинаковые выражения лица. Они смотрели друг на друга, но видели свою неуверенность, свой страх, свою симпатию, свое ожидание.       — Может, и я вас не люблю, — проговорил Накаджима, и Осаму положил свои ладони на чужие.       — Тогда какая в общем-то разница? — ответил Дазай, плененный чужими глазами цвета заката, цвета рассвета, цвета зарождения и угасания жизни.       — «Я вас люблю», — сказал Ацуши, пробуя слова, которые он так долго не решался сказать, на вкус. Они были нежными, теплыми, растекающимися по венам сладким медом. — Эти слова... Они же приятные. — Накаджима перехватил чужую ладонь и положил ее себе на грудь, прямо на то место, где под кожей, мышцами и ребрами часто билось тревожное сердце. — Они вызывают чувства. Я... Я хотел бы их говорить и слышать, даже... Даже если мы оба не до конца понимаем, что чувствуем друг к другу.       Осаму плыл, ощущая под пальцами судорожное биение чужого сердца, завороженно глядя на Ацуши, сияющего в красках рассвета.       — Я люблю тебя, — он выдохнул это так легко, будто говорил самую очевидную вещь на свете. Дазай сделал то же, что и Накаджима — прижал чужую ладонь к своей груди. Ацуши прекрасно знал, что мужчина умел контролировать биение своего сердца, поэтому не верил его частому стуку, но...       Точка, тире, точка, тире... Точка, тире, точка, точка...       Глаза Ацуши наполнились слезами, но он улыбался, глядя на Осаму нежно, хотя и неверяще. Наверное, нет и не было в мире ни единого человека, который мог бы и захотел бы признаться в любви сердцебиением. Уголки губ Накаджимы растянулись шире, он вновь поймал лицо Дазая в чашу ладоней и притянул к себе, мягко целуя его одними губами.       Даже если это не любовь... Даже если это любовь, о которой они еще ничего не знали... Это все стало так не важно.       В конце концов у них было время, чтобы однажды узнать.