Попрошайка

Drm Prty — Body Talk

      Хёнджин выталкивает Минхо из номера под звуки его издевательского смеха. Дверь закрывается с достаточно громким, чтобы вызвать подозрения, хлопком, и Хёнджин, едва не спотыкаясь, и сам вываливается в коридор.       — Ты что творишь?.. — сквозь зубы цедит Хёнджин, заправляя прядь волос за ухо. Минхо откидывается в бок, прислоняясь плечом к стене, и игриво ему подмигивает.       — Я думал, мы давно решили, — уголки пухлых губ поднимаются в пошлой ухмылке, — что мне можно тебя касаться.       — Но не на лайве же! — громким шёпотом произносит Хёнджин, сильнее запахивая халат на груди. — Одно неосторожное движение — и весь мир увидит мою грудь.       — Я просто хотел похвастаться твоим телом, — Минхо с наигранной обидой дует губы. А затем подцепляет ногтем отворот халата, наклоняясь к уху Хёнджина, переходя на томный шёпот. — Знаешь, какой кайф приносит осознание того, что видит его весь мир, а ласкаю только я?       — Придурок, блин.       Хёнджин скрещивает руки на груди, громко топая в сторону своего номера. Но останавливается через пару шагов, загребая носком ковёр, что податливо сжимается волнами под его ступнёй.       — Если планировал что-то на сегодня, мог бы просто сказать. Знаешь же, я не против.       Хёнджин прячется в номере, медленно скатываясь по двери на пол.       Стыдно, стыдно, боже, как же стыдно!       Завести его для Минхо труда не представляло: нередко одно касание заставляло его сжать воздух в груди, а пальчики ног вздрогнуть. Минхо не знал даже, как часто Хёнджин убегал, чтобы справиться с возбуждением в одиночку, откинуться головой к стене и позволить вместе с тяжёлым выдохом вырваться отчаянному «Мин… Минхо…» Хёнджин сходил с ума от его мужественной красоты, особенно когда безвольно находился в его объятиях. Хван не признался в этом, но взорвался так резко потому, что Минхо сделал это внезапно: Хёнджину удалось немного скосить глаза вниз, в сторону камеры, чтобы увидеть. То, как украшенные узором вен сильные ладони Минхо, не терпя сопротивления, по-хозяйски схватились за отвороты, а затем раскрыли их, будто в тот самый момент Ли наклонился, чтобы оставить долгий прохладный поцелуй прямо над сердцем. Минхо знал, что делал: их лица не помещались в камеру, но в тот момент губы старшего непозволительно сильно приблизились к уху Хёнджина, чтобы дыхание ошпарило мочку. Запрещённый (на людях) приём сработал мгновенно — так, что на секунду Хёнджин в принципе забыл, что это происходит на глазах у сотен тысяч зрителей. Именно так, сжимая его одежду в кулаках до покраснения пальцев, Минхо всегда раздевал его. Хёнджин и не думал переодеваться для трансляции, а когда руки Ли властно подобрались к его телу, то вовсе понял, что это было проницательной идеей.       Чёрт.       Он хочет его.       Хёнджин заставляет себя встать и направиться в ванную. В деревянном шкафчике находит ароматические свечи, бомбочку — в точности так, как он и хотел провести сегодняшний вечер. Планировалось, правда, в одиночестве, но и это уже не важно. Хёнджин развязывает пояс, сбрасывая халат с плеч — махровая ткань сползает неохотно, оставляя после себя следы мурашек. Хёнджин зажигает бордово-фиолетовые свечи, чувствуя, как с первым движением пламени расходится по ванной горячий аромат вишни, и проводит пальцем по выключателю, смотря, как медленно гаснут лампы. В воду опускается шипящая бомбочка — от пористого шара расходятся в стороны волны белоснежных пузырей. Хёнджин нажимает на нужную кнопку в плейлисте — и тихий шёпот медленной R'n'B-песни поёт что-то о безмолвных прикосновениях к чужому телу.       С Минхо у них был уговор: секс — и расходимся. Уговор этот нарушался стабильно, с заметной периодичностью, и Хёнджин был в принципе даже не против, когда Минхо поднимал его под бёдра и усаживал на стол, требовательно целуя в шею, пока Хёнджин едва успевал отложить телефон в сторону. Минхо всегда приходил, как цунами: неожиданно, громко, неудержимо, — а Хёнджину нравилось, когда контроль находился у партнёра. Ожидание, когда он снова налетит на него с поцелуями, вызывало в груди подростковый трепет, и когда Минхо появлялся, в мозгу Хёнджина останавливались все процессы здравого смысла, потому что мир мутнел, дыхание сбивалось, а глаза закатывались сами собой, стоило этим мертвецки холодным пальцам проникнуть под рубашку. Они не позволяли себе влюбляться: эти побеги друг к другу были их маленькой тайной, спасением от одиночества, молчаливого моментами полного понимания. Всё слишком просто: Хёнджину требовались касания и нежность, а Минхо делал это так, как не сделал бы никто другой.       Хёнджин забирается в ванную. Уровень воды поднимается, пузыри пенки гладят скользкий бортик. Тело погружается в свежий аромат мяты и эвкалипта: на фоне горячей вишни холодный запах бомбочки действует на тело так же быстро, как прикосновения Минхо — Хёнджин коротко выдыхает, а затем облизывает губы, закусывая, чтобы не произнести ни звука. Как если бы за ним пристально наблюдали. Он очень не любил терпеть, но сегодня, после такой нелепой перепалки, видимо, придётся.       Вообще-то, лёгкие игры Минхо приходились ему по душе. Ему нравилось подавлять смущение при остальных, нравилось, как Минхо дарит ему двусмысленные прикосновения на людях, гладит его талию, бёдра, рёбра, нравилось ловить на себе его взгляд и целоваться украдкой, а ещё нравилось колючее повышение адреналина в крови, и безумно хорошо было краснеть от стыда, будучи обнажённым в руках Минхо. Один неверный шаг — и что репутация, что имидж мигом пострадают, и это, как сильнейший катализатор, побуждало в Хёнджине позорное желание быть вместе с Минхо. В любой момент их могли застать: выгнувшегося в спине Хёнджина, Минхо, что целовал его грудь, их переплетённые ноги. Когда Хёнджин задумывался об этом в процессе, его окутывала жаркая волна стыда от возможности быть обнаруженными. Но их обоих возбуждала идея маленького риска: и Хёнджин краснел, когда дело подходило к оргазму, потому что понимал, что сдержаться уже не сумеет, а Минхо, ухмыляясь, своими руками доводил его до такого состояния, что плевать становилось — увидят их или нет.       Хёнджин заправляет медовые пряди за бортик, чтобы случайно не намочить их водой. Рука, как назло, останавливается на родинке на шее. Минхо слишком часто касался его сегодня. Настолько часто, что нужно бы взять за это ответственность, но сейчас его нет рядом, а Хёнджину — снова изнывать от недостатка прикосновений. Он в любой момент может написать Минхо, но сейчас тот наверняка начнёт дразниться. «Ты же был против недавно. Оставим это на потом. А, ты уже возбудился? Справишься без меня, ладно?» Хёнджин ненавидел Минхо за эти ответы, но подчинение ему казалось ещё слаще, и рука тут же податливо поползла по телу вниз. Пальцы медленно вышагивают по шее к ключице. Опуская ресницы, Хёнджин гладит себя по кадыку одними фалангами, чувствуя приятное колкое напряжение в районе горла. Отблески пламени играют на потолке раздутыми тенями, и густой, тяжёлый аромат витает над обжигающей водой вишнёвым дымком. Минхо любит его шею так же сильно, как любит грудь и ладони, и Хёнджин надавливает на горло, закатывая глаза. «Хён», — проносится в мыслях туманом. Хёнджин вспоминает, как чужое дыхание коснулось его уха совсем на короткое мгновение. Испуская тяжёлый выдох, Хёнджин замирает, чтобы прочувствовать это: прохладный аромат парфюма Минхо, шлейфом летающий у шеи, резкое и уверенное движение сильных рук — подушечки ненадолго коснулись кожи груди, чтобы резко оторваться; взгляды Чанбин-хёна, стаффа и сотен тысяч фанатов в тот момент не имели никакого значения, потому что Минхо буквально заявил о том, что тело Хёнджина принадлежит ему, а Хёнджин был согласен, всегда согласен. Если бы они умели общаться мысленно, Хёнджин уверен, в тот момент Минхо бы прошептал: «Ты — мой. Даже сейчас».       Так же, как Минхо кайф приносило осознание того, что он может ласкать это тело, Хёнджину доставляло удовольствие знать, что он находился во власти самого красивого человека на земле, Ли Минхо.       Хёнджин погружается в воду ещё глубже, чувствуя, как скользят по бортику его тщетно заправленные назад волосы. Кончики прядей закругляются при соприкосновении с пеной, отдавая холодом по шее, в нос ударяет резкий подслащённый аромат мяты, Хёнджин проводит пальцами по линии ключицы, останавливаясь в ложбинке; голова запрокидывается назад, потому что когда он подушечкой большого пальца нажимает на эту точку меж двух костей, в горло стреляет приятное ощущение лёгкого удушья. Уголки губ ползут вверх. Хёнджин едва слышно усмехается.       Оставляя большой палец в ложбинке, он двигает ладонью влево, нащупывая грудную мышцу. Минхо припадал к груди в первую очередь, сразу после поцелуя, жадно исцеловывая смуглую кожу. В их короткие и редкие отпуска он рисовал на ней узоры, по расцветке напоминавшие лепестки распускавшейся фиалки. Хёнджин бредёт указательным пальцем вдоль по коже, нарочно задевая ногтем, чтобы лёгкое покалывание увеличило возбуждение. Да, он уже заведён хуже некуда, но доводить себя до крайности стало привычкой — до жгучей вибрации и натянутых вдохов дразнить собственное тело, чтобы оргазм стал ещё ярче и громче. Минхо самодовольно улыбался, когда видел, как безвольно Хёнджин тёрся о постельное бельё даже после того, как изливался, и утыкался лицом в подушку, оставляя солёные пятна. «Хороший мальчик, — Минхо аккуратно слизывал вязкую жидкость с его груди, обжигая его взглядом исподлобья, — посмотри, как много ты кончил».       Хёнджин сдерживается, чтобы не перевернуться от стыда на бок; пенка тут же касается мочки. Сегодня он беспомощен и безволен, и лучше бы кому-нибудь о нём позаботиться, когда он начнёт ласкать себя.       Тихий голос в динамике, ненадолго замолкая, уступает переливам электрогитары и вырывающимся в воздух барабанам, и в этот же момент Хёнджин тянется за телефоном, чтобы написать Минхо. Но… не лучше ли сделать это после принятия ванны? Здесь так неудобно и узко, что Минхо вряд ли согласится. Не то чтобы Хёнджин против — это гораздо лучше того раза, когда они решили сделать это в душевой кабинке, пряча стоны от остальных, — да и сама атмосфера располагает, просто Минхо был слишком горд, и если Хёнджину случалось ему отказывать, то последующие несколько дней приходилось изнывать и справляться со всем в одиночестве.       Мягкий приглушённый свет экрана заполоняет ванную, квадратным отблеском блуждая по белоснежной плитке. Хёнджин открывает сообщения и… палец вздрагивает над клавиатурой. Минхо не в сети — наверняка нашёл себе развлечение. Но попытаться всё же… стоит?

      Минхо-хён…

      Аватарка равнодушно смотрит с экрана. Возле сообщения появляется серая галочка.

Минхо-хён, я тут подумал…

Может, ты придёшь?

Ко мне

Сейчас

      Хёнджин втягивает воздух, замечая, как сразу после отправки последнего сообщения Минхо появляется в сети — зелёный кружок мигает у его аватарки. Но он ничего не отвечает: только прочитывает… и усмехается, наверное.       Хёнджин в отчаянии откладывает телефон обратно на пол. Грустно дрожит вишнёвое пламя, лопаются мятные пузыри над грудью. С Минхо что ни ночь, то загадка — гадать, придёт он или нет, было даже волнительнее, но случались дни, когда Хёнджин хотел этого беспрекословно. Не просто сводить всё к безрезультатной игре и флирту — мол, мы и так потерпим друг без друга. В такие времена казалось неправильным, что Минхо не придёт, когда Хёнджин на стенку лез от желания почувствовать его в себе. Телефон на полу вибрирует, откатываясь на пару миллиметров по коврику. Хёнджин вздрагивает и открывает мессенджер. Ты же не хотел

Я не хотел, чтобы ты приставал ко мне на глазах у других людей

      Хёнджин смотрит, как галочка напротив его сообщения окрашивается жёлтым. Значит, теперь хочешь

Очень

Насколько сильно?

Минхо…

      Вода лениво колышется, оставляя на бортиках следы от пенки бледно-лимонного цвета. Скажи, что ты хочешь, чтобы я поверил       Хёнджин беспокойно проводит ладонью по груди, и когда ноготь задевает сосок, заставляя тот напрячься, слова выходят сами собой.

Хочу, чтобы ты целовал мою грудь. Чтобы оставил на ней укусы. Чтобы утром в отражении я видел следы твоего присутствия в моей спальне, во мне. Чтобы ты гладил её и повторял, как я красив

Ещё       В мыслях слышится повелительный тон. Хёнджин представляет, как Минхо, лениво задумываясь, покусывает костяшку пальца и склоняет голову, как будто решает, достаточно ли этого.

Хочу, чтобы ты прижимал меня к себе. Хочу чувствовать жар твоей кожи, целовать пот, что стекает по линии челюсти вниз, хочу, чтобы ты полностью управлял мной

Ведь это так чувственно — быть под кем-то, кто так нежен и заботлив с тобой и чувствует каждый перепад в твоём настроении. Минхо каждый раз как будто сканирует его, понимая, о чём молчит Хёнджин. И заставляет его говорить. «Потому что если мы не будем говорить, как я пойму, что не сделал тебе больно? Я не придурок, Хёнджин, я не хочу, чтобы ты подчинялся мне в этом смысле». Поэтому Хёнджин привык — всегда — говорить. Даже сейчас. Особенно сейчас. Ещё

Хочу чувствовать, как твои пальцы сжимают мою шею. Называй меня попрошайкой, заставляй жадно глотать воздух, пока я буду пытаться произнести твоё имя

Это всё?

Хочу быть жалким в твоих руках. Это всё

      Хёнджин бросает телефон на ворсистый ковёр и выдыхает, откидываясь головой к бортику ванной. Волосы намокли — теперь даже на затылке пряди слиплись влажным комком. Воздух вырывается из приоткрытых губ вместе с едва слышным стоном, и вода приятно щекочет промежность. Тело вздрагивает на призыв. Он уже готов.       Как же ему стыдно. Одновременно с тем — чем больше тайн между ними вырастает, тем желаннее становится каждая ночь. Чем больше скрытых сторон всковыривает, будто старые раны, Минхо, тем сильнее хочет раскрыться ему Хёнджин. Стыдно смотреть их переписку: Хёнджин сам себя не узнаёт, когда рассказывает о своих желаниях; стыдно слышать это позже из уст Минхо, ведь Хёнджину немного волнительно из-за того, что он позволяет хёну проникать в мысли настолько глубоко, что уже, кажется, не выбраться; стыдно громко стонать, потому что всегда есть риск быть услышанным. Но этот стыд отчасти будоражил кровь — Хёнджин знал, что он может быть слабым, знал, что Минхо будет прислушиваться к нему. Минхо был из тех людей, кому подчиняться попросту хочется, потому что вести он будет ласково и уверенно. С ним не нужно задумываться, бояться, скрывать. Он и так всё видит.       Насквозь.       Хёнджин прячет руки под водой и осторожно дотрагивается до промежности. Если он начнёт без Минхо, будет нечестно. Подушечки пальцев касаются налитого кровью органа совсем невесомо, как если бы, обжигаясь, они инстинктивно отскакивали обратно, и когда тело расслабляется, головка едва выглядывает из-за уровня воды, прячась в узорах пены.       С тихим, едва ли слышным сквозь тяжёлые биты электрогитары щелчком раскрывается дверь в ванную: тонкий луч света из коридора расширяется на пару сантиметров, от сквозняка лопается пара пузырей, и внутрь заглядывает       — Хён…       Слово вырывается на каком-то неожиданно истерзанном выдохе. Хёнджин скатывается по бортику вниз со скрипом, пряча своё тело в клубах мятной пены.       — Кое-кто сказал, что хочет меня видеть, — усмехается Минхо, закусывая губу. — Искал тебя по всему номеру, а потом обнаружил… — он облокачивается о стену, захлопывая за собой дверь. Его взгляд цепляется за пляшущие тени на потолке, блеск пламени в тёмной воде, пробегает по очертаниям силуэта обнажённого тела. Хёнджин тушуется, опуская взгляд.       — Я всё-таки не придурок? — добавляет Минхо, чинно вышагивая по ворсистому ковру. — Неужели мой Хёнджин-и возбудился лишь от одного прикосновения?       — Хён, хватит издеваться.       — Или тебе стало… — в шоколадных глазах отражаются огни. — Стыдно?       Это слово действует, как укол. Очень резкий, неожиданный, зато прямо в цель, будто в рёбрах отыскали заветную точку, приводящую разом в действие все потайные механизмы.       — Стыдно, что ты снова разделся передо мной, правда? — голос звучит практически над ухом. И когда Хёнджин осмеливается поднять взгляд, то замечает, как Минхо опускается на колени возле ванной, опираясь о бортик локтем. — Ну посмотри, какой ты красивый, — шепчет Ли.       Хёнджин выдыхает из лёгких воздух практически целиком. Ладонь Минхо небрежно колышет воду, образуя маленькие волны, что с шелестом ударяются о стенки. Он нанизывает на ногти кусочки пены и, поднося к губам, осторожно сдувает, смотря, как пузыри лопаются в воздухе.       — Мята. Вкусно пахнет, — улыбается он. — У моего Хёнджин-и, — от прикосновений к воде на поверхности остаются круги, — отличный вкус, — и пальцы резко надавливают на основание шеи. Хёнджин запрокидывает голову назад, закатывая глаза. Минхо опускается так же быстро и перебегает пальцами к линии челюсти, круговыми движениями поглаживая бархатную кожу. — Хёнджин-и хотел наполнить ванну, чтобы мы вместе с ним поигрались здесь?       Хёнджин кивает, жмурясь.       — Боюсь, вдвоём нам будет немного неудобно, — Минхо проводит подушечкой большого пальца по приоткрытым губам. — Тем более, милый, я в одежде.       — Я раздену тебя.       Минхо следует ладонью вверх по щеке, и Хёнджин неосознанно ластится к его прикосновению, склоняя голову.       — Ответь мне. Разве я разрешал тебе раздевать меня?       Хёнджин качает головой.       — Нет.       — И пока я не разрешу, — у Хёнджина проходят волны мурашек во внутренним сторонам бёдер, — я останусь в одежде, а ты будешь нагим передо мной. Хорошо?       — Хорошо, хён.       — Вот умничка.       Минхо меняет своё положение, поднимая корпус так, чтобы видеть Хёнджина целиком. Кончик носа оказывается на уровне чужого виска, правая рука зарывается в волосы, а левая ныряет в пену, чтобы нащупать плечо. Пальцы расползаются по ключице. Хёнджин закрывает глаза. Когда мокрых прядей касается что-то мягкое, он не может сказать, целует ли его Минхо или снова дразнит, проводя губами по затылку.       — Тебе стыдно? — шепчет Минхо на ухо.       — Да…       — Насколько стыдно? Скажи.       — Мне… стыдно, что я позволяю тебе видеть себя обнажённым, пока ты полностью одет. Видеть моё лицо, когда мне становится слишком хорошо, особенно если в этот момент я теряю связь с реальностью, а ты… полностью контролируешь ситуацию.       — Ты не хочешь, чтобы я это видел?       — Нет. Я хочу. Я хочу, чтобы ты знал меня как облупленного.       Минхо по очереди прикрывает его глаза пальцами: дрожащие ресницы чувствуют уверенные прикосновения фаланг указательного и среднего. А затем его губы ложатся на дужку уха, и зубы невесомыми укусами щекочут кожу.       — Хочу… хочу, чтобы ты смущал меня.       Хёнджин это состояние до полуобморока обожал. Сабспейс, как-то раз сказал ему Минхо. Чувство, будто с каждым выдохом тело уносит в космос, руки отказываются повиноваться и всё, что становится важно, это волны удовольствия, вибрацией проходящие по телу. «Не останавливай меня, даже если будет казаться, что я не в сознании, — просил Хёнджин. — Я доверяю тебе, и мне нравится твой контроль».       Минхо опускает руку ниже, добираясь до медленно вздымавшейся груди.       — Я достаточно сильно смутил тебя, когда попытался раздеть недавно?       — Очень… очень, хён.       Минхо задевает сосок, замечая, как Хёнджин тут же подгибает ногу в колене. Тихая усмешка витает над ухом.       — Что мне ещё нужно сделать, чтобы смутить тебя сильнее?       — Я думаю, поцелуя, хён, одного поцелуя будет достаточно.       — А ты заслужил поцелуй?       — Н-нет…       — Ты помнишь, как его заслужить?       — Прекрасно.       — Тогда позволь хёну о тебе позаботиться.       Минхо гладит его грудь, сжимая пальцами мышцы, и вдыхает аромат мокрых волос. На теле остались следы нежного парфюма, который Хёнджин наносил утром перед съёмками, ягодный лосьон для тела впитался в мягкую кожу рук, вишнёвая дымка витает над губами, словно принесённая ветром. Хёнджин пахнет сладко.       Минхо следует ниже, пересчитывая рёбра.       — Смотри, какой ты у меня красивый, — шепчет он. Ладонь совсем утопает в пене, когда Минхо касается торса и едва проступающих кубиков пресса. В отсвете пламени тело Хёнджина приобретает ровный малиновый оттенок, и теперь, когда большая часть его скрыта в тени под водой, он хочет, чтобы Минхо обнажил его. Плавные движения отдаются по телу выстрелами. Когда его ладони достигают пупка, Хёнджин поджимается, едва не вскакивая. Волны снова стучат о борт, и небольшое количество воды вместе с пеной с шелестом выливается наружу.       — Тише-тише.       Минхо убирает руку с его лица и подхватывает под плечи, нежно поглаживая по завиткам медовых локонов.       — Всё в порядке?       — Да. Я просто слишком…       Минхо скользит от пупка ниже и натыкается на налитый кровью орган.       — О, я вижу. Слишком возбуждён, малыш?       — Не говори этого, боже…       — Ладно, — тихо смеётся Минхо. — Если моему мальчику стыдно…       И огибает кольцом из большого и указательного пальцев основание члена, чуть сжимая его. Хёнджин всасывает воздух сквозь зубы. Пенка над туловищем рассеялась, решив прильнуть к бортикам ванной. Так что теперь перед глазами — только его собственное тело и рука Минхо. То самое тело, что он разглядывал подолгу в зеркале, то самое тело, в котором он постоянно умудрялся находить не то чтобы недостатки, а попросту те части, которые не очень хочется показывать людям, потому что они не вяжутся с тем представлением о фигуре, которое у них сложилось, его родное и своё, сотни его комплексов и сомнений сейчас как на ладони у Минхо. То, чего он стеснялся и к чему долго не мог привыкнуть, стало их общим.       Минхо делает первое движение вверх, и с губ Хёнджина срывается лёгкий стон.       — Если тебе некомфортно, закрой глаза, — говорит Минхо. И поглаживает кожу, чувствуя в ладонях узор выступающих вен, принимаясь медленно, но сильно двигать рукой вверх и вниз. Хёнджин глаз не закрывает: наоборот, ему нравится смотреть на то, как Минхо управляет его телом. Они словно играют в игру, по правилам которой нельзя достичь оргазма, контролируя процесс самостоятельно — всё должно перейти в чужие руки, и Хёнджин прекрасно понял, о каком способе заслужить поцелуй говорил Минхо. Кончить лишь от его руки, сдерживая себя. Как если бы запястья Хёнджина были связаны шёлковой лентой, на его прижатые к груди ладони падает тень вишнёвой свечи. Как бы ни хотелось помочь доставить себе удовольствие, он должен сдерживаться. Потому что Минхо всё равно знает, что нужно Хёнджину. Нет смысла торопиться.       Правая рука Минхо скользит по его плечу, считая родинки, крохотные прыщики и в особенности поглаживая мурашки, которые исчезают, стоит пальцам их коснуться. Это прикосновение согревает и морозит одновременно. Хёнджин постанывает едва слышно. Глаза закатываются, когда Минхо по-хозяйски надрачивает ему прямо в воде.       — Хён… Сильнее, пожалуйста…       — Попрошайка.       Хёнджин усаживается в ванной, плечом чувствуя хлопковую ткань чужой футболки. От Минхо исходит волшебное тепло: оно вливается словно под кожу, достигая кончиков пальцев. Он откидывается головой назад, падая Минхо на плечо, и сжимает губы, чтобы постыдный звук не вырвался вместе со случайным выдохом.       И вишня, вишня, глубокая опьяняющая вишня ударяет в нос тяжёлым ароматом. Он похож на запах дорогого вина: Хёнджин силится держать глаза открытыми, но ресницы опускаются сами собой — он действительно как будто бы пьянеет.       Минхо обхватывает пальцами головку и играется с уздечкой. Хёнджин вздрагивает, чувствуя, как завязывается в низу живота тугой узел. Он двигается бёдрами навстречу руке Минхо, постепенно сползая в воду. Кончики волос снова обмокают, на языке появляется привкус мяты, под кожей разгорается крохотный фитилёк, рёбра до треска сжимаются и… Минхо убирает руку.       Тепло его прикосновений исчезает дымкой. Голове больше не на что облокачиваться, так что Хёнджин ощущает всего лишь равнодушную плоскость плитки.       — Х…       — Вода немного остыла, — произносит Минхо и встаёт, чтобы развернуть кран. — Прибавлю тебе температуры, хорошо? — протягивает он с нотками самодовольства в голосе.       Горячая вода бурлит, сталкиваясь с ровной поверхностью. Круги расходятся волнами, поднимая слои пенки. Хёнджин сдавливает рёбра, упираясь взглядом в потолок, стараясь даже не думать о том, чтобы прикоснуться к себе, и скрипит ногтями по акриловому дну. Пальцы ног поджимаются.       Минхо возвращается в исходное положение, оставляя пальцы на органе.       — Ты уже скоро?       Хёнджин качает головой. Затем кивает. Затем делает странное движение по диагонали, будто не уверен. Минхо улыбается: покрепче надавливая на головку, он огибает корпус Хёнджина, указательным и средним пальцами скользя вдоль по шее.       — Кажется, я понял, чего ты хочешь, малыш.       Хёнджин прикрывает глаза и сжимает руки в кулаки. Потому что Минхо ускоряет движения и сжимает шею пальцами по бокам, придерживая её ладонью сзади. Хёнджин хватает воздух ртом, чувствуя, как, подобно кругам на воде, расходится по телу вниз вибрация. Кипяток наполняет ванну, устремляясь к бортикам, и вскоре Хёнджин чувствует, как жар достигает его бёдер и груди. Это словно согреваться под проливным дождём: после обжигающего холода следует невероятное, какое-то незаконно приятное тепло. Хёнджин напрягается, вцепляясь ногтями в кожу на ляжках. Минхо разворачивает пальцы на шее, едва ощутимо надавливая на кадык, отчего младший мычит. Стон ударяется о зубы, шея выгибается.       — Моему мальчику хорошо?       Минхо убирает пальцы с горла и прикрывает ими губы.       — Если мне прекратить, укуси их, — приказывает он на ухо. — Если продолжить, поцелуй.       Но Хёнджин не просто целует: срываясь, он прижимает пальцы Минхо к губам и жадно облизывает их, оставляя нити слюны между фаланг, и тихо похныкивает.       Минхо смотрит шокировано, неожиданно даже для себя останавливаясь.       Хёнджин ушёл в сабспейс.