Попрошайка

      От того, что Минхо несильно надавил ему на шею и прибавил температуры в воде, Хёнджин потерял связь с реальностью.       Минхо усмехается, смотря, как Хёнджин сгибается к коленям в воде. Не решаясь оставить его в таком положении, Минхо доводит его до оргазма. Хёнджин стискивает зубы, прижимая пальцы Минхо к своей груди, и изливается прямо в воду. Вязкая жидкость всплывает на поверхность и поблёскивает в отсвете пламени. Хёнджин не останавливается: сперма продолжает выливаться, будто фонтаном.       — Дыши, Хёнджин, — убирая ухмылку с лица, серьёзно произносит Минхо. — Раскрой рот, дыши глубоко.       Хёнджин слушается. Минхо даже немного жалеет, что он в сабспейсе сейчас: если бы Хван был в полном сознании, наверняка устыдился бы тому, как много кончил. Порывами, задерживаясь, чтобы потом вылиться неконтролируемой струёй, жидкость расходится вдоль бортиков и сливается с пенкой.       — Давай выйдем.       Минхо поднимает его за подмышки и осторожно ставит на ноги. Колени у Хёнджина дрожат, по плечам пробегает озноб. Минхо прижимает его к груди, помогая переступить через бортик. На подгибающихся ногах Хёнджин кое-как восстанавливает равновесие на полу. Минхо достаёт полотенце, принимаясь обтирать его плечи.       — Хёнджин-и, слушай меня сейчас очень внимательно, хорошо? — он вытирает его грудь, приподнимает руки, чтобы стереть капли воды с талии. — Хёнджин-и?       Тот неохотно кивает.       — Тебя унесло в сабспейс, малыш. Сейчас мы с тобой пойдём в спальню, чтобы ты пришёл в себя.       Минхо наклоняется, вытирая полотенцем ноги, и в тот же момент Хёнджин складывается пополам, падая ему на спину.       — Просто делай со мной, что хочешь, — бубнит он мокрыми губами ему в футболку.       — Чтобы мы потом жалели?       — А я не буду жалеть.       Минхо выпрямляет и себя, и Хёнджина, укутывая его в махровый халат. В карих глазах напротив играют нездоровые огоньки.       — Хён, но я же заслужил поцелуй.       И он не спрашивает это, а с нотками капризности утверждает, потому что Хёнджин знает Минхо так же хорошо, как Минхо знает Хёнджина.       Ладно, соображает Минхо. По крайней мере, это отличный способ довести его до кровати так, чтобы он не сопротивлялся. Минхо прижимает его за талию и устраивает ладонь на шее, мягко касаясь чужих губ своими. Хёнджин поддаётся сразу же, его не нужно долго уговаривать: раскрывает губы, подавая Минхо сигнал о том, что он может проникнуть внутрь языком. Но Минхо подхватывает его под бёдра и, чуть подаваясь назад, устраивает чужое тело на своём. Хёнджин цепляется за его туловище ногами, переплетая пальцы за спиной и оставляя тёмные следы от воды на футболке. Мокрые русые пряди липнут к лицу Минхо, когда он жадно целует его, вызывая у Хёнджина тихие короткие стоны.       Следуя практически вслепую, Минхо разворачивается спиной и локтем нажимает на дверную ручку. Коридорным холодом буквально сразу же обдаёт разгоряченные тела. Минхо зарывается пальцами одной руки в спутавшиеся пряди, разрешая себе использовать язык: он дотрагивается им до самого нёба, заставляя Хёнджина прижаться ещё крепче, и проводит по ряду верхних зубов. Сиплый стон обжигает его язык.       Хёнджин вцепляется так сильно, что длинные ногти царапают кожу спины даже сквозь футболку. Минхо практически теряет самообладание. Но не сейчас, говорит он себе, не сейчас, потому что с Хёнджином в этот раз случилось, видимо, что-то сильное, и он подозревает, что началось это сильное в тот самый миг, когда он практически раздел его перед целым миром на камеру.       — Хён, — выговаривает Хёнджин в поцелуй. А затем игриво лепечет, будто пытается очаровать его нелепым эгьё: — Я же только твой?       Минхо нащупывает выключатель на стене спальни, и, придерживая Хёнджина за спину, быстро хлопает по нему. Комната озаряется светом.       — Мой, мой.       Но напускная кокетливость тут же уступает место серьёзности, и Хёнджин резко сжимает ткань футболки на спине Минхо, натягивая её вплотную к горлу.       — Тогда оттрахай меня, как последнюю су…       Минхо тут же накрывает его губы поцелуем, чтобы не дать ему завершить. «Откуда ты таким пошлостям научился…» Боже, тот Хёнджин, что в сознании, от стыда бы зашёлся в слезах и возбудился одновременно, услышь он такие слова. От его стыда так же сильно заводился и Минхо. От того, что постепенно Хёнджин рядом с ним раскрепощается, узнаёт своё тело и принимает себя. Для Минхо было особенным удовольствием раскрывать его, как бутон только что сорванного цветка. Лепесток за лепестком он проникал внутрь, открывая для себя его новые стороны; весь этот процесс казался ему столь интимным и нежным, что он и не заметил, как до беспамятства проникся им и их тайной связью.       Минхо ударяется коленями о изножье кровати и аккуратно наклоняется, укладывая Хёнджина на спину в постель. Тот податливо ложится, но руки от спины так и не отцепляет.       — Подожди меня здесь совсем немного, — шепчет Минхо в самое ухо. — Я скоро вернусь.       — Мы же не закончим на этом? — с надеждой выскуливает Хёнджин.       — Если будешь себя хорошо вести и отдохнёшь.       Минхо расцепляет его пальцы и целует фаланги, прикрывая глаза. Хёнджин послушно замолкает, волочась вверх по постели.       — Ладно, хён, — бурчит он, переворачиваясь на живот. — Буду ждать тебя.       Минхо смотрит, как Хёнджин недовольно обнимает подушку, выпячивая губы, сгибает ноги в коленях, чтобы улечься на бок, и изнывает от недостатка прикосновений. Когда его вот так вот уносило, он вёл себя, словно под действием алкоголя, и Минхо брал на себя ответственность вывести его обратно. Да, он обожал контролировать Хёнджина и держать его в своей власти, но совесть говорила, что сам Хёнджин тоже должен в полной мере эту власть осознавать. Минхо не хочет быть тираном, что использует чужое тело лишь в своё благо. Поэтому — всё строго. Он возвращается в ванную, чтобы навести в порядок. Спускает воду, смотря, как толпятся у слива густые облака пены. Задувает свечи и убирает их в шкафчик — теперь в воздухе остаётся кисловатая вишнёвая дымка. Тряпкой вытирает капли воды у ванной и вешает полотенце на крюк.       У них началось это пару лет назад. Возможно, потому, что Минхо уже обладал каким-никаким опытом, а Хёнджин был неразбиравшимся девственником, тот захотел подчиниться ему и доверить принятие решений. Минхо было только в радость обучать его: особое, какое-то более невинное, искреннее удовольствие было видеть его улыбку, когда Хёнджин впервые довёл Минхо до оргазма. С тех пор — ухищрения, чтобы выгнать остальных из общаги, ночные встречи на кухне, когда Хёнджин умолял разложить его на обеденном столе, заляпанная чёрная ткань дивана в студии и откровенные переписки во время расписания.       Тело Хёнджина приводило Минхо в неописуемый восторг. Им хотелось повелевать, хотелось оставлять на нём следы, прогибать его под собой. И когда Хёнджин — случалось — отправлял ему интимки, Минхо, закусывая палец, без зазрения совести рассматривал изгибы в персиковых оттенках, спускался взглядом туда, куда у других людей как-то неприлично смотреть. «Распоряжайся мной как хочешь», — писал Хёнджин. Они оба знали, что Минхо принадлежит вся власть над этим телом, и Ли едва сдерживался, чтобы не застонать от удовольствия. Минхо предупредил сразу: он доминирует, поэтому если Хёнджина такой расклад не устраивает, им лучше сразу ничего не начинать. Вот только Хёнджин поцеловал его ещё глубже и сказал, что полностью осознаёт, на что идёт. «Со мной только секс — и расходимся, — добавил Минхо. — Ничего больше». «Я не против», — засмеялся Хёнджин. Когда он смеялся, он запрокидывал голову назад и немного опускал ресницы, а взгляд всё равно слишком пошло, будто оценивающе проходился по Минхо. И этот взгляд стал отправной точкой, когда впервые Минхо не сдержался и сорвал с него пиджак. Они были пьяные: вернулись домой с очередной премии. У обоих не было ни одного сдерживающего фактора, а кровь в голове так и пульсировала, и стоило Хёнджину оставить свои губы на щеке Минхо на пару секунд дольше привычного, всё пошло наперекосяк.       И вот где они теперь.       Минхо оценивает ресурсы: он, вообще-то, готов. Один факт того, что от его приказов и ограничений Хёнджин достигал оргазма, настолько обострял чувства и желание, что временами приходилось сдерживаться, чтобы не напортачить в процессе. И чаще всего Минхо был тем, кто отвечал за безопасность и комфорт, а Хёнджин попросту подчинялся. Только сегодня Минхо тоже — хочет, и если всё пойдёт по плану, возможно, он немного расслабится. Совсем немного.       Когда Минхо возвращается в спальню, Хёнджин лежит на кровати звездой. Ноги раскинуты к разным краям, руки тянутся к изголовью, даже халат распахнут на поясе.       — Разлёгся, как будто я планирую тебя связывать, — комментирует Ли, подбираясь к мини-бару. После чего нашаривает на одной из полок бутылку охлаждённой минералки и с бурлением наполняет стакан.       — Хён, меня опять унесло?…       Значит, всё-таки отошёл. Этого Минхо и добивался: пока он отсутствовал в спальне, убираясь в ванной, у Хёнджина появилось время спокойно подышать после собственного оргазма и прийти в сознание. Возможно, остаточное облако эйфории в груди всё ещё действовало с эффектом опьянения, но в целом после нескольких минут акта Хёнджин достаточно быстро возвращал себе самообладание. Минхо опускается на кровати рядом с ним и протягивает младшему стакан.       — Ненадолго, — улыбается он, — зато сильно.       Минхо помогает Хёнджину привстать и облокотиться на подушки. Тот, качая головой, делает пару жадных глотков и неуклюже ставит стакан на тумбу.       — Какой позор, — Хёнджин прикрывает лицо ладонями. — Как я выглядел, хён? Всё было совсем плохо?       Минхо расправляет пряди на его висках, убирая случайно упавшие на плечо капли остывшей воды. Подушечки нежно проходят по ушам, ногти расчёсывают спутанные локоны.       — Всё было очень мило, Хёнджин-и, — успокаивает его он. — Ты выглядел таким беспомощным.       — Я не помню деталей, но… когда я в полном сознании, у меня не возникает таких мыслей. А если меня уносит, я настолько сильно возбуждаюсь от одной мысли, что мной управляешь ты, что начинаю нуждаться в тебе, пока полностью не отключусь от количества твоего внимания… я… — его уши покрываются светло-розовым оттенком, и Минхо, улыбаясь, опускает голову, чтобы Хёнджин не чувствовал на себе пристальный взгляд. — Я думал, что умру там же, на месте, если ты вдруг решишь подразнить меня и остановиться.       — Милый.       — Боже, ну хватит меня уже смущать!… — пищит Хёнджин, поджимая к груди колени и утыкаясь в них головой, прямо так, вместе с ладонями. Хёнджин был довольно уверенным человеком и самооценка своей привлекательности для него имела достаточный вес, чтобы не сомневаться в себе, но в моменты, когда его осыпал комплиментами Минхо, он превращался в жадного до его похвалы и внимания влюблённого подростка, у которого вставал едва ли не от одного прикосновения.       Минхо двигается ближе и обнимает Хёнджина за плечи, прикасаясь губами к виску.       — Ты был очень красив, — шепчет он. — Знаешь, — Минхо опускается ниже, целуя хрящик уха, — мне так приятно трогать твоё тело. Безвольное, когда находится в моих руках, податливое, изящное, — он закусывает кожу внешней дуги. — Мне нравилось добираться до него в темноте, сквозь толщу воды, зная, что я могу прикоснуться к нему в любой момент и сделать с ним то, — Минхо даже не напрягается, чтобы легонько дунуть прохладного воздуха на место недавнего поцелуя, — что ты не позволишь никому другому.       Хёнджин заметно расслабляется, но голову всё равно не поднимает. Его дыхание становится размереннее и глубже, руки на коленях расслабляются.       — Скажи ещё что-нибудь подобное, — просит он сиплым голосом. — Пожалуйста, хён.       — Когда я вижу, как легко ты поддаёшься моим словам, — он целует его в линию челюсти, — я хочу трахать тебя ещё сильнее и жёстче, чтобы слышать, как ты мычишь свои стоны мне на ухо. Так, чтобы ты вцеплялся ногтями мне в плечи и плакал от удовольствия.       Хёнджин глотает порцию воздуха, отрываясь и заглядывая Минхо в глаза.       — Чтобы у тебя дрожали колени, малыш, — усмехается тот напоследок, — и чтобы, когда мы заканчивали, ты краснел от стыда.       Минхо придерживает его за подбородок и невесомо целует в уголок губ. Отрывается он не сразу: скашивает взгляд, чтобы увидеть, как Хёнджин закатил глаза от удовольствия и испустил остаток кислорода из лёгких.       — Ну так давай же, — смущённо лепечет он. — Возьми за меня ответственность. Я хочу забыть обо всём на свете. Я хочу стать твоим — снова.       Минхо отрывается, оставляя лишь горячий след дыхания у приоткрытых губ. И толкает Хёнджина в плечо, заставляя его податливо упасть в постель. Кончики тонкого одеяла вздымаются в воздух, мокрые пряди завиваются на белоснежной подушке кудрями, руки безвольно сгибаются в локтях. Пальцы на руках сжимаются в кулаки, Хёнджин безумно пошло проводит взглядом от лица Минхо к его туловищу и как-то чересчур хмельно смеётся, прикрывая ресницы.       А у Минхо внутри прострелы электрического разряда проносятся, потому что Хёнджин смеётся так издевательски, будто бросает ему вызов.       Минхо наклоняется над его телом, проминая коленом матрас. Глаза бегают по улыбающемуся лицу: сморщенному носу, родинке под глазом, заломленным бровям. Пальцы цепко хватают отвороты халата, и Хёнджин прогибается в спине, когда его насильно приподнимают.       — Господин Ли… — он облокачивается о постель, склоняя голову вбок. — Я жду ваших приказов.       — Целуй.       Хёнджин касается его губ совершенно невинно и мягко, как если бы боялся издать звук — он едва ли раскрывает губы, только прижимаясь и оставляя их на несколько мгновений. Минхо выпускает весь воздух из лёгких, прислушиваясь к этому прикосновению, чтобы понять, оторвётся он или нет. Хёнджин кончиком языка проводит по нижней губе, вызывая редкие уколы щекотки. Пальцы огибают крепкие бёдра, медленно поднимаясь вверх. Мятая ткань футболки приоткрывала доступ к торсу Минхо; Хёнджин отрывисто касается талии, острыми ногтями задевая кожу у пупка. За его движениями следует горячий шлейф мурашек. Ногти следуют по узору нижних кубиков пресса, повторяя смазанный контур: описывая квадрат, пальцы устремляются ниже, на пару миллиметров приоткрывая пояс брюк. Хёнджин огибает нижнюю губу Минхо своими в довольно влажном поцелуе, ужасно пошло хлюпая. Минхо ненароком раскрывает глаза, не отрываясь: Хёнджин знает, на что намекает, оттого-то он расплывается сейчас в хитрой улыбке, и ему, кажется, совсем не стыдно проникать Минхо под одежду — особенно без позволения.       Его чёртовы пухлые губы оттягивают губы Минхо, и Хёнджин прогибается в шее, утаскивая хёна за собой.       Но Минхо вовремя подхватывает: ловит Хёнджина под спину и поднимает корпус, заставляя его присесть в кровати и прижимая к изголовью. Хёнджин упирается одной рукой в одеяло, а второй пытается ухватиться за Минхо, но получается лишь оцарапать кожу.       — Целуй сильнее, — говорит Минхо, опускаясь на его бёдра. Хёнджин проникает языком внутрь, касаясь кончиком нижнего ряда зубов, чужого языка, нёба. Он игриво цокает, как будто ищет место поинтереснее, и Минхо закусывает его язык, заставляя податься вперёд, навстречу поцелую. Хёнджин резко выскуливает высокий стон и тут же испуганно раскрывает глаза, но утыкается Минхо в нос своим, словно пытаясь спрятаться, и позволяет Минхо обогнуть его язык губами. Руки тут же поднимаются вверх, пальцы сцепляются у Минхо за спиной, Хёнджин прижимается к его телу, вдыхая нотки мяты. Он так стеснялся собственных стонов, что спешил зарыться в Минхо, как если бы это уменьшило бы их громкость.       — Нас никто не услышит, — шепчет Минхо, отрывисто целуя его губы. — Не бойся.       Хёнджин сжимает пальцами его футболку, кивая. Минхо целует ямочку над подбородком, линию челюсти, пробегается губами вверх к скулам. Подушечки пальцев массируют висок и ухо, и Хёнджин заметно расслабляется, ластясь к его ладони и открывая доступ к шее. Минхо тут же спускается ниже, оставляя мокрый поцелуй практически рядом с кадыком. После чего — зубами припадает к коже и тихо рычит, облизывая языком выступившую венку.       — Хё…       Хёнджин тяжело выдыхает, вопросительно хихикая.       — Хён? Ты чего…       А Минхо оставляет долгий поцелуй, втягивая смуглую кожу.       — У нас же концерт скоро, хён, — смеётся он.       — Кто-то говорил мне, что хочет, чтобы я оставил следы у него на теле. Представь, какой скандал мы спровоцируем, если на твоей шее заметят маленькое фиолетовое пятнышко. Может, мне сразу сказать, что только я могу делать это с тобой, м? — он целует вьющиеся пряди.       Минхо спускается к основанию шеи, следуя губами за узором венки. Хёнджин откидывается головой на подушки, закусывая стон.       — Они будут нам завидовать, малыш.       — Минхо-хён…       Минхо целует ложбинку меж ключиц, и бёдра Хёнджина невольно сжимаются. Ступня левой ноги гладит правую, колено подгибается: Хёнджин невольно надавливает на промежность Минхо, и тот окольцовывает его бёдра ляжками. Хёнджин тает под его напором и ненароком закатывает глаза. Минхо вдыхает отчётливый запах чужого тела и слизывает капельку пота, что катится от шеи к груди. Свежий аромат мяты на языке смешивается с приторно-сладким запахом чужого тела.       — Боже, ты такой вкусный, — выдыхает Минхо, кончиком носа вырисовывая узор по оголённому участку тела. Хёнджин снова оттягивает чёрную ткань его футболки, резко хватая воздух и так же резко его выдыхая. — Мне хочется попробовать тебя на вкус целиком. Не разденешься для меня, малыш?       Хёнджин распахивает ресницы и смотрит на Минхо с молчаливой просьбой в глазах.       — Выключить свет? — догадывается Минхо. Тот кивает. Хёнджин прикрывает глаза, когда чувствует, что вес Минхо больше не давит на кровать, и сразу же поднимает ресницы, как только спальню обволакивает темнота. Глазам привыкнуть немного трудно; за окном виднелось черничное небо, и выходящая луна тонкими лучами заглядывала в окно. Очертания Минхо кажутся смутными, половина лица утопает в тени, блеклый свет бросает на изгибы носа и скул неровный рисунок пепельно-белого. Он садится в кровати, беря Хёнджина за руки. Минхо прекрасно знает, что Хёнджин не любит делать это при свете.       — Хён, ты… ты считаешь меня красивым?       — Ты прекрасен, Хёнджин-и, — спокойно улыбается Минхо, наклоняясь, чтобы поцеловать его губы. — Мой красивый мальчик, — и продвигается вперёд, чтобы смазанно коснуться мочки. — Знал бы ты, как сильно твоё тело очаровывает меня.       — Правда?… — он гладит шею Минхо, опьянённо прикрывая глаза от его коротких поцелуев по всему лицу.       — Я не шучу.       — Хён… тогда позаботься о моём теле этой ночью. И если я буду сильно смущаться, поцелуй меня. Крепко, чтобы я забылся в тебе.       Минхо отрывается и садится в кровати напротив, направляя ладони Хёнджина к собственной талии.       — Раздень меня, малыш. Чтобы не стеснялся, раздень сначала меня.       Хёнджин садится на колени в постели и ведёт пальцами вдоль талии Минхо, аккуратно собирая ткань складками. И, прислоняясь к его телу, поднимает чёрную футболку вверх, смотря, как постепенно открываются для него очертания пресса, красивый узор рёбер и большая крепкая грудь. Футболка задевает пепельные пряди, что красиво серебрятся в ночной темноте и случайно падают на ресницы. Взгляд Хёнджина бегает по рельефам обнажённых плеч и исследует переплетения бирюзовых вен на сильных руках. Минхо приподнимается на коленях в кровати, и вместе с футболкой на пол опускаются шуршащие брюки, и вскоре Минхо остаётся в одном лишь нижнем белье. Хёнджин приоткрывает плотную ткань — Минхо тоже готов. Пальцы пробегаются по головке; Минхо накрывает его ладонь своей и позволяет немного подразнить, поглаживая горячую кожу. Орган реагирует незамедлительно: вздрагивает, натягивая ткань белья. Глаза Хёнджина восхищённо горят. Минхо раздевается до конца.       На самом деле, в Хёнджине Минхо нравилось совершенно всё, каждая мелочь, которую он старался запомнить. И сейчас ему нравились его розовеющие щёки, его испуганно спрятанные глаза, его руки, что сжимали махровую ткань у ключицы. Ему нравилось, как Хёнджин доверял ему самое драгоценное, что у него было, позволял полюбить то, что у самого полюбить не всегда выходило. Ему нравилось, что с этой робостью Хёнджин отдавался ему целиком, зная, что Минхо никогда и ни за что его не обидит. И из-за этого лёгкого и волнующего ощущения стыда связь между ними крепла, а желание оказаться вместе усиливалось с каждой ночью. Это было схоже на удовлетворение от нарушения запрета. Как если бы Хёнджину не было позволено отдавать кому-то себя и в любую секунду их могли с позором застать, адреналин в крови повышался. Обнажённое тело — только для глаз Минхо. Предательски вырывающиеся стоны — только для его ушей. Неприкаянные руки — только для его груди. Потому что Минхо о нём позаботится, успокоит его и снова, снова, снова, вгрызаясь в поцелуй, назовёт красивым. Минхо был рыцарем.       — Повернись ко мне спинкой, малыш, — шепчет Минхо ему на ухо.       Хёнджин послушно разворачивается — проминает коленями постель. Перед его глазами бежевый цвет однотонных обоев, а там, сзади, за спиной, он знает, Минхо, который примется целовать его так нежно, что он растает, даже если целовать будут воздух рядом с его телом. Минхо припадает губами к позвонкам на шее и каплям воды на волосах, оставляя тёплый и влажный пульсирующий след. Его пальцы накрывают отвороты халата теперь уже не так грубо и властно, как он делал это буквально пару часов назад. Теперь же руки поглаживают махровую ткань, осторожно касаются обнажённой кожи, и Минхо ведёт запястья чуть выше, стягивая одежду через плечи. Понемногу проглядываются родинки на спине. Минхо прижимается к ним губам, будто пересчитывая, он делает это практически бесшумно, бережно, тихо, точно и сам боится, что их услышат, но нет — просто с телом Хёнджина хочется быть столь осторожным, что он не решается даже надавить на него минимально сильнее, ведь Хёнджин, каким бы высоким и крепким ни был, в глазах его всё такой же хрупкий и миниатюрный, каким был когда-то давно. Когда Минхо впервые что-то к нему почувствовал.       Руки стягивают махровую ткань, и лунный свет ложится в ложбинку между лопаток. Серебрится бархатная кожа, изгибается ровная изящная спина. Это то, от чего Минхо сходил с ума — тело Хёнджина похоже на водную гладь, по которой хочется проводить рукой: сначала из любопытства, а затем от того, что без этой влаги выжить уже невозможно. Он целует лопатки, целует позвонки, целует впадинку, что скрывается в нижнем белье, и ведёт, ведёт ладонями вдоль чужих рук, согревая мурашки на коже. Пальцы его переплетают пальцы Хёнджина, его эстетично длинные ладони Минхо накрывает своими. Махровая ткань скользит по ягодицам на постельное бельё, невысокой горкой собираясь на голенях Хёнджина.       — Тебе показать, насколько ты красив?…       Минхо кладёт руки Хёнджина на его бёдра и плавно ведёт их вверх. Пальцы поглаживают кожу, огибая округлый контур.       — Да.       — Тогда следуй за мной. Я хочу, чтобы ты прочувствовал то, что чувствую я, когда я с тобой.       Минхо поднимает его ладони по выступающим костяшкам, ласкает кожу у пупка. Боже, он бы целовал это тело целую ночь без остановок, чтобы Хёнджин заходился в стонах и, чувствуя прилив стыда, просил хёна остановиться, потому что думал, что не заслужил этих ласк. Не было ничего приятнее на свете, чем любоваться природным смуглым оттенком его тела, веснушками, что проступают на бёдрах созвездиями, гладить мелкие шрамики и изучать короткие и светлые волоски на коже.       Минхо двигает их сплетённые ладони от живота к груди, обводя подушечкой пальца тёмно-розовый контур сосков, но так их и не касаясь. Он вышагивает по рёбрам, заставляя с каждым долгожданным прикосновением Хёнджина вдыхать воздух полной грудью. А затем наконец кладёт их руки на шею, и Хёнджин отгибается, падая Минхо на плечо. Минхо оставляет дорожку из поцелуев, как будто рисует на шее букет пышных цветов. Хёнджин надавливает на его пальцы. Лёгкое и приятное удушье снова расстилается по телу шёлковой дымкой.       — Теперь веришь мне? — шепчет он на ухо. — Веришь, что я сам не свой становлюсь, когда ты со мной?       — Да, хён, — Хёнджин разворачивается к нему лицом. — Верю.       — Тогда на эту ночь станешь моим?       — Стану.       Помимо главного условия, для них существовали ещё сотни мелких, для других — незначительных, бессмысленных, но Минхо не успокоится, пока не услышит явного согласия. Хёнджин откидывается ему на плечо и, целуя мочку уха, тихо проговаривает:       — Второй ящик сверху.       Минхо зарывается пальцами в его волосы и носом проводит по щеке — понял. Рука достаёт из-под тонкого одеяла подушку и кладёт на центр кровати.       — Ложись на животик.       Хёнджин послушно опускается. Махровый халат отправляется на прикроватный коврик, и он остаётся перед Минхо совершенно нагим. Изгибы подхватывают движения лунного света и покрываются серебристым рисунком. Минхо раскрывает указанный ящик и достаёт небольшой компактный тюбик — лубрикант со вкусом вишни. Минхо усмехается, когда замечает сверкнувший в темноте квадратик глянцевой упаковки.       — Подготовился?       — Взял на всякий случай. Не ожидал, что понадобится так скоро.       — Ты растянут?       — Нет, хён.       Минхо наклоняется, целуя ягодицу.       — Тогда расслабься. Сейчас будет приятно.       Сейчас, когда им не мешали звуки музыки, когда в тёмной спальне слышны были лишь тихие вздохи и скользили по телу руки, казалось, будто, кроме них, в мире больше никого не существует. Будто за этим окном срывалась в бездну земля, а эта комната стояла на краю обрыва. Не хотелось видеть совершенно ничего, не хотелось даже знать, что вместе с ними кто-то так же делит этот мир, что есть чужие руки, чужие голоса, чужие глаза и губы. Пальцы Минхо умело растягивают проход, намеренно задевая нужную мышцу, чем вызывают у Хёнджина непродолжительный и сдавленный стон. Хёнджин скрещивает локти у изголовья и прячет в них лицо. Минхо растягивается по постели, повторяя контур его тела, и прижимается губами к лопаткам. В ход идут три, четыре пальца, и Хёнджин глотает свои стоны, неравномерно выдыхая прямо в постель.       — Не бойся, — шепчет Минхо, рисуя дорожку из поцелуев вниз по позвонкам. — Сейчас ты только со мной. Нас никто не увидит. Тебя никто не увидит. Только я.       Минхо нащупывает чувствительную точку внутри — и Хёнджин мгновенно поднимает бёдра, громко и протяжно выдыхая. Минхо замечает, как напрягся его орган.       И младший мгновенно разворачивается, поднимаясь.       — Хён…       — Что такое?       Хёнджин убирает с лица русые локоны, стыдливо опуская взгляд.       — У меня есть одна просьба. Можешь… — он трёт шею, — держать меня в своих руках?       Минхо не может сдержать улыбки. Как интересно Хёнджин всегда вуалирует то, что ему стыдно называть своими именами.       — Хорошо. Буду очень крепко держать. Так, как ты любишь.       Хёнджин смеётся, но когда его глаза превращаются в маленькие лунки, Минхо подхватывает его под бёдра и, разворачиваясь в кровати, отбрасывает в сторону и подушку, и одеяло, прижимается к губам Хёнджина в глубоком и нежном поцелуе и падает на изголовье, подминая под себя постельное бельё. Хёнджин падает ему на грудь, цепляясь длинными пальцами за крепкие плечи, и поддаётся движению губ, закусывая их так, словно без ощущения их тепла он уже не выживет.       Минхо огибает талию и грудь, прижимая Хёнджина к себе, и ласкает, ласкает, ласкает его губы своими, облизывает их кончиком языка, отрывается ненадолго и снова припадает. Рука, что покоилась на талии, вдруг сбегает и крадётся по постели в сторону тумбы, и когда пальцы заставляют проскрипеть глянцевую упаковку, Хёнджин вдруг шепчет в поцелуй уверенное «нет».       Минхо осторожно отрывается, оставляя короткое влажное прикосновение к уголку губ.       — Что случилось?       Волосы Хёнджина ниспадают на ресницы, и он растерянно качает головой.       — Давай без презерватива.       Рука Минхо как-то безвольно повисает на дощечке открытого ящика.       — Я не уверен, что смогу вовремя, Хёнджин-и.       — Плевать, — он наклоняется к уху, заправляя пепельные волосы Минхо назад. — Я хочу, чтобы ты кончил внутрь, хён.       Тело Минхо от самой макушки к пальцам ног обволакивает горячая пелена.       — Я же говорил, что хочу быть жалким в твоих руках. Хочу быть испачканным тобой. Хочу пахнуть тобой.       Не дожидаясь ответа, Хёнджин отодвигается — и натыкается задом на головку. Минхо прикрывает глаза. Из-за неудачной попытки он возбуждается ещё сильнее, как будто Хёнджин специально дразнит его. Но, отодвигая мышцы пальцами, Хёнджин насаживается самостоятельно.       Натягивается в воздухе вопросительный стон.       И внутри у Минхо всё взрывается.       Потому что Хёнджин двигается застенчиво, сжимая Минхо, и электрические разряды выстреливают по рукам и бёдрам. Хёнджин вцепляется пальцами в чужие плечи и закатывает глаза.       Минхо целует его грудь. Касаясь губами солнечного сплетения, он вдыхает тёплый запах тела Хёнджина. Не сдерживаясь, он переходит к грудным мышцам: причмокивает, оставляя мокрые следы. Слизывает серебрящиеся капельки пота, кусает кожу, отчего Хёнджин медленно тает в его руках. Щекоткой пробегая по рёбрам, Минхо обхватывает губами его сосок и играется зубами с нежной — вишнёвой — кожей. Пальцы сминают грудь, так жадно, будто хотят проникнуть внутрь, к самому сердцу. Хёнджин тяжело выдыхает ему в макушку, стискивая зубы, когда Минхо оставляет маленький розовый след, что сверкает в лунном отблеске.       Хёнджин не выпускает стонов наружу, усердно пряча их за сжатыми пухлыми губами, что побледнели от усердия. Минхо гладит его грудь, целуя линию челюсти, и улыбается, чтобы удостоверить Хвана: всё в порядке.       — Постони мне на ушко, малыш. Так громко, как только захочешь. Хёну очень нравится твой красивый голос.       Хёнджин тут же утыкается губами ему в хрящик и обнимает широкую спину. Стоны, срываясь, подобно дождевым каплям на землю, ласкают слух Минхо. И каждый раз, когда Хёнджин двигается сам, он стонет всё громче и громче, едва ли не до слёз, а Минхо прижимает его к своей груди и, перебирая волосы, целует его ухо и висок, согревая в объятиях.       Заботиться о Хёнджине стало приятной привычкой, без которой своих ночей он уже не представлял. Минхо был влюблён в то, как защищал его, как прятал от целого мира за белой простынёй и одеялом, ловил его стоны и все те слова, которые он так стыдился произнести, укрывал ладонями алеющие щёки, перебирал густые длинные волосы, что падали ему на шею и ключицу, а затем целовал пухлые губы. Минхо нравилось говорить с ним и слушать его, нравилось, когда Хёнджин признавался в том, чего сильнее хотел, нравилось дарить ему это — потому что, честное слово, даже если Минхо не имел много опыта в чём-то, он старался научиться, чтобы не спугнуть Хёнджина, который беспрекословно ему доверяет. Стоны у Хёнджина мягкие, но звонкие — если бы не его стеснительность, он бы кричал от удовольствия, да так высоко, что, скорее всего, их бы слышали за стеной. Но Минхо был бы даже не против встретиться взглядом с соседями, как бы намекая, что это он довёл своего мальчика до такого состояния. Минхо гладит его по спине и временами возвращается к губам для долгих и глубоких поцелуев. Чужой язык проникает в рот горячо и влажно: Хёнджин поймал тот момент, когда, отбросив всё стеснение, просто хочет, чтобы им обоим стало хорошо. Минхо зарывается пальцами в волосы и не разрывает поцелуй — теперь уже ни за что.       Но страшнее всего задаваться логичным вопросом: что будет завтрашним утром?… Эти губы, что с такой жадностью целовали его тело, равнодушно пожелают доброго утра, а руки, гладившие его волосы, совершенно привычно будут держать кружку обжигающего кофе. Они пересекутся взглядом, в памяти всплывут застенчивые стоны и аромат пьяной вишни, и лишь одно мимолётное сожаление проскользнёт между ними в воздухе.       Хёнджин не хочет, чтобы эта ночь заканчивалась. Минхо тоже. Чересчур сильно нравилось быть вместе, а отрываться после взаимного наслаждения казалось пыткой. Попытки заткнуть свои чувства и сердце, чтобы вернуться к рациональности хотя бы ненадолго, давались слишком болезненно.       Когда Хёнджин насаживается в очередной раз, его бёдра напрягаются сильнее обычного, а Минхо на мгновение замирает. Неконтролируемые прострелы фейерверками пронзают тело. Ноги на мгновение поджимаются, приятно сводит пальцы, Минхо стискивает зубы, и стон сливается вместе с тихим рычанием. А затем тёплая жидкость разливается внутри, заполняя их обоих целиком. Хёнджин вдавливается в тело Минхо, едва ли не скуля от удовольствия, и прерывисто дышит ему в губы, пока пульсация бьёт прямо изнутри. Минхо прикрывает глаза, протяжно выдыхая, едва ли не выпуская весь воздух изнутри, и из последних сил целует Хёнджина без языка, попросту лаская его губы.       Минхо осторожно выходит, переворачивая тело Хёнджина на бок. Лёгкие как будто перестали функционировать нормально: получалось либо со скрипом заглатывать огромные порции воздуха, либо выдыхать всё без остатка.       — Молодец-молодец, — шепчет он, на дрожащих локтях поднимаясь в кровати, — ты отлично постарался, Хёнджин-и, — прижимается губами к скулам. Хёнджин прячет лицо в ладонях и укрывается краем одеяла. — Давай только доведём… дело до конца, ладно?       — Может, не надо, хён?…       — Ещё чего.       Минхо спускается вниз в постели. Хёнджин ещё не кончил — видимо, теперь без дополнительной стимуляции он может продержаться дольше. Красиво сочится вязкая жидкость из заднего прохода, матовыми волнами пачкая постельное бельё. Минхо зажимает его бёдра ватными руками и обхватывает губами покрасневшую головку.       Удивительно, но хватает всего лишь поиграться с уздечкой языком, чтобы Хёнджин излился ему прямо в рот.       Хёнджин едва не вскакивает с кровати.       — Нет, хён, не надо, пожалу…       Но Минхо, прикрывая от удовольствия закатанные глаза, поглощает всё до последней капли, с довольной улыбкой ритмично глотая сперму. И надорванно выдыхает, вытирая опухшие губы подушечкой среднего пальца.       — Боже…. Хён, что ты творишь…       Хёнджин стягивает подушку, чтобы спрятать в неё своё лицо. Его волосы красиво растрёпаны по постельному белью, бордовые губы стали ещё более пухлыми, пошло мерцая в темноте при лунном свете, а руки, дрожа, едва держат несчастную подушку.       Они теперь такие, какими хотели быть — грязные, вспотевшие, уставшие.       И совсем немного — но это даже заводит — жалкие.       Минхо возвращается к Хёнджину, тепло обнимая его. По горячей коже стекают капли пота, иногда расползаясь по телу Минхо — вслед за ними рассеивается поток охлаждающих мурашек. Хёнджин прерывисто дышит, жадно глотая воздух.       — Хён… — хрипит он. — Останешься на ночь? Прошу.       Минхо целует его в висок, согласно кивая.       — Останусь, конечно, — улыбается он. — В этот раз — не расходимся.       — Спасибо.       Они молчат, пока лунный свет вырывает из темноты их силуэты. Минхо опускает ресницы, выравнивая своё дыхание; пальцы нежно поглаживают чужое ухо и шею. Хёнджин доверчиво льнёт к его губам.       — И не раздевай меня больше на трансляциях, ладно? — добавляет он, а Минхо заливисто смеётся.       — Ладно-ладно. Впредь — только наедине.       Спустя пару часов они оба засыпают в постели, когда Минхо укрывает их обоих тонким одеялом и шепчет на ухо пожелание спокойной ночи.       Не расходиться, улыбается он, было даже приятнее.