Надежное недорогое средство

Я, конечно, предполагал, что гордость Люциуса когда-нибудь станет причиной неприятностей, но оказалось, что он мог быть в отношении себя самым настоящим садистом. Моя рука, скользнув под его мантию, нащупала горячий и абсолютно сухой член. Я убрал ладонь и встал, но, видимо, одно мое прикосновение принесло доведенному до отчаяния Люциусу столько облегчения, что едва я сделал попытку отойти от него, как он вцепился в меня железной хваткой, притягивая назад. — Я должен найти смазку, — сказал я как можно спокойнее. — Потом. Пожалуйста, еще, — прохрипел Люциус. Я снова сел и вернул руку на место, сделав несколько движений. Люциус в изнеможении опустил голову на мое плечо. — Да, так, пожалуйста. Правильно, — прошептал он. Должно быть, сухость была одним из трюков приворотного зелья, потому что внезапно смазка начала выделяться сама. Она текла по моим пальцам, пока я довершал начатое. Вдруг Люциус повернулся и, обхватив мою голову рукой, притянул к своей и вторгся языком в мой рот. Он целовал жадно, но не отчаянно, а будто в самом деле хотел и наслаждался. Нескольких поцелуев мне хватило: даже если бы действие зелья прекратилось, язык Люциуса во рту мог бы возбудить кого угодно. Когда он слегка отстранился, в брюках было мокро, а в голове — ни единой мысли. Все тело Люциуса сотрясалось так сильно, что это напоминало предсмертные конвульсии. Если бы я мог думать в этот момент, я бы, вероятно, перепугался, но — удивительно — пальцы Люциуса оказались переплетены с моими, словно успокаивая, и, с протяжным стоном, Люциус снова положил голову на мое плечо. После всех волнений прошедшего часа блаженная тишина была как нельзя кстати. Я позволил себе насладиться ей несколько минут, потом осторожно отстранил Люциуса, помог ему лечь — казалось, он так обессилел, что не в состоянии сделать простейших движений, — накрыл мантией и отошел к столу резать ингредиенты. Мои руки немного дрожали, и мне стоило труда делать все правильно. Сосредоточившись на процессе, я забыл о Люциусе начисто и вспомнил только минут через двадцать, когда ссыпал ингредиенты в котел. Люциус лежал на кушетке, отвернувшись от меня, ровное дыхание указывало, что он спит. Боясь дышать, я приблизился к нему и провел диагностику. Он действительно спал, но нагрузка на организм была далека от нормы. Времени терять не стоило. Я вернулся к котлу и включил горелку, надеясь успеть до пробуждения Люциуса хотя бы с первым этапом, во время которого надо было перемешивать особенно тщательно. Я весь сконцентрировался на работе, поэтому не следил за Люциусом, пока он не сел. На его щеках горели два ярких пятна. — Сколько… еще… до того, как ты сможешь? — отрывисто выговорил он, и я понял, что он опять пытался обойтись своими силами, чтобы лишний раз не отвлекать меня. Я не мог дать точного прогноза, так как варил это зелье в первый раз, но и так было ясно, что Люциус долго не продержится и что, вероятно, придется начинать зелье заново. И даже прояви Люциус невиданную силу воли, я сам не мог позволить ему продолжать измываться над собой — так недалеко и до инфаркта. Я бросил ложку, когда он начал расцарапывать себе плечи. Подошел к нему и, рывком подняв с кушетки, жестко поцеловал. Я не собирался делать этого изначально, но меня вдруг осенило: магия приворотного второго типа заточена на желание подчинения, и Люциус, как мы выяснили, сам хотел подчиняться. Судя по громкости стона облегчения, я угадал. Мои руки скользнули по его бедрам, облапали задницу. Уже не такую упругую, какой она была в хогвартские годы, но, может быть, оттого даже еще более привлекательную. Я мял его ягодицы, в то время как Люциус с силой терся об меня, одновременно пытаясь засунуть язык мне в рот. Но поскольку для последнего нужно было оставаться на одном уровне, а Люциус делал движения всем телом вверх и вниз, у него не получалось. В конце концов он бросил эту затею и принялся за мой ремень. Оценив хлипкость и узость кушетки, я запротестовал. У меня не было никакого желания корячиться, пытаясь всунуть в Люциуса весьма важную деталь моего организма и при этом не сломать ее. Поняв, что именно мне мешает наслаждаться его сиятельной персоной, Люциус потянул меня к лабораторному столу, но разгром лаборатории тоже в мои планы не входил. Я поставил кушетку вертикально к стене, смутно надеясь когда-нибудь превратить ее обратно в дверь, и, жестко схватив Люциуса за руку, потащил его в гостиную. Под влиянием афродизиака он забыл всю свою брезгливость и, пока я призывал простыни, точнее пока они летели из спальни второго этажа, уже расположился на диване, раскинув ноги и раздвигая ягодицы руками столь бесстыдно, что у меня сбилось дыхание. А он еще и палец, скотина, послюнявил и засунул в себя, пока я раздевался. И подвигал им там с короткими стонами. На миг я решил, что он притворяется: только что едва не умирал от того, как сильно ему нужны были мои прикосновения, и вдруг ведет себя так, будто явно наслаждается процессом. Но лицо Люциуса тут же исказилось, и взгляд снова сделался испуганным и умоляющим — до тех пор, по крайней мере, пока я не вошел в него. Сначала ему, судя по гримасе, было больно, но, когда я замер, понимая, что нельзя останавливаться и одновременно все-таки не желая делать ему хуже, он подался навстречу, прижимаясь сильней и обхватывая меня ногами. Я сделал несколько толчков и, нависая над ним, взглянул на него. Глаза Люциуса были прикрыты, лицо — расслабленно. Завороженный, совершенно забывший, по какой причине я здесь, я потянулся слизнуть капельку пота, блестевшую на его верхней губе. Очнулся от дурмана, натолкнувшись на ясный, как будто безо всякого влияния афродизиака и почти злой взгляд Люциуса, но мигом опять попал в тот же дурман: движение, которым Люциус сжал меня внутри себя, рука, зарывающаяся в волосы на моем затылке, протяжное «Сев» уже мне в губы, поцелуй, самый сладкий и долгий — до огненных мушек перед глазами, передышка, чтобы не умереть от нехватки воздуха, и снова поцелуй. На второй раунд меня не хватало — недавние круциатусы давали о себе знать, — но Люциус сказал: «Я сам, сам». И я сидел на диване, а Люциус неловко насаживался на меня, запрокинув голову. Его волосы золотились в свете догорающих свечей и укрывали нас наэлектризованным покрывалом каждый раз, когда Люциус опускался, стараясь прижаться как можно тесней. И я без всякого зазрения совести ловил его губы, заметив, как охотно он отвечал на мои поцелуи. И все-таки не выдержал — понял минут через пятнадцать, что эта скользкая зараза может использовать меня бесконечно, а надо было, в конце концов, заканчивать этот фарс и зелье варить. Потому, не обращая внимания на боль, подался навстречу, ускорился, извлек из Люциуса набор всех возможных стонов, «да» и «Северус, Мерлин мой!» и в пару минут привел нас к разрядке, заставив Люциуса с громким «А-а-а-а-а-а-а-а-ах!» стиснуть меня и выплеснуться мне на живот. У меня самого в голове, да и во всем теле была пустота с огненными галактиками, и они поначалу сладко-мучительно сжимались и разжимались, а потом разлетелись, и от них не осталось ничего. Ничего. Без мыслей, без образов, без боли. Потом Люциус зашевелился, заставляя меня осознать это немыслимое соединение с ним, затем я подумал, что праздник кончился, пора возвращаться в реальность, и попытался ссадить его, но он решительно запротестовал. Выдохнул, мотая головой: — Нет! Слишком хорошо! Погоди, погоди немного. Впился пальцами в спину, будто боялся, что оттолкну. После этого, кажется, впервые со дня ссоры с Лили пришла мысль, что жизнь не столь отвратительна, какой имела свойство казаться. А Люциус добил. — Сколько же лет я… А ты даже во снах никогда… Я так ревновал, когда Уилкс... Ошарашенный, не верящий в то, что слышу, я уставился на него, но Люциус тут же отлип от меня, отталкивая руками. — Не подскажешь, где в этом гадюшнике ванна? Слова сочились откровенным презрением, но воспринимать их всерьез в данную минуту было невозможно. Отправив Люциуса в душ (результат сохранится надолго ли?), на негнущихся ногах дошел до лаборатории, кое-как очистил себя заклинанием — рука тряслась то ли от последствий круциатуса, то ли от услышанного, оделся, принял необходимые зелья, вернул на место кушетку и направился к котлам. И пока резал ингредиенты, пока помешивал, краем глаза отслеживая движения подошедшего Люциуса, все никак не мог, да и не хотел отделаться от мысли: «Возможно ли?». Люциус заметно успокоился, поспал, и помощь ему потребовалась только в конце второго часа. На этот раз мы обошлись рукой, и Люциус явно приходил в себя: едва получив разрядку, он бросил на меня взгляд, полный чистейшей злобы, и отодвинулся с таким видом, будто не мог даже сидеть рядом со мной. Потом опять отправился в ванную и на этот раз вернулся не раньше чем через полчаса. Надо признать, в последние десять минут я сходил с ума от беспокойства, пытаясь его дозваться. Я понимал, что, должно быть, новая волна накрыла его прямо там, и он, скорее всего, пытается справиться с ней с помощью ледяной воды, но оставить зелье я не мог. С ним возникли некоторые проблемы, и, если бы я не доварил его, пришлось бы начинать все сначала. Это вообще казалось немыслимым. Люциус вернулся голый, мокрый, взъерошенный и тяжело дышащий. Я как раз совершал последние обороты по часовой. Он добрел до меня, спотыкаясь на каждом шагу, и, пока я переливал зелье в кубок, навалился на меня и, задрав мантию, зашарил между моих ног. Я не мог ни оттолкнуть Люциуса, ни произнести связывающее заклинание — вокруг было слишком мало места и слишком много предметов и острых углов, и я боялся, что не успею одновременно произнести левитирующее заклинание, и он упадет на пол и ударится обо что-нибудь. Из-за Люциуса, который явно соображал все меньше, и из-за рук, которые снова начали трястись, я дважды едва не пролил зелье, но все же удача мне улыбнулась, и я благополучно перелил жидкость в кубок. Потом, отставив его как можно дальше, притянул к себе Люциуса и влез в его рот языком, одновременно надрачивая ему. Долго ждать не пришлось: несколько движений — и мою мантию оросила сперма. Люциус, мгновение назад со страстью отвечавший на мой поцелуй, отшатнулся от меня, за его плечом с полки посыпались банки. — Гадюшник, — повторил Люциус. Я всучил ему кубок. Он сузил глаза и выпил зелье. Несколько минут я почти не дышал, вглядываясь в его лицо. Люциуса от мраморной статуи отличали, пожалуй, только легкий румянец на скулах и пот, покрывавший плечи и живот. Внезапно он пошатнулся и стал заваливаться вперед. Я придержал его, а в следующую секунду уже понял, какую ошибку совершил: со скоростью пантеры Люциус отпрыгнул от меня, и в его руке была моя палочка. — А теперь, дорогой Северус, ты заплатишь за все, — наставив ее на меня, прорычал он.