Возможные "если"

Хартли ещё раз проверяет крепление перчатки на левом запястье. Раздаётся характерный щелчок, и парень удовлетворённо хмыкает. Он шевелит дрожащими от предвкушения пальцами, а затем медленно сжимает ладони в кулаки. Он кипит, до краёв наполненный яростью. Злость приходила к нему с того самого дня, как он перестал быть Рэтэуэем, и не находя выхода оставалась внутри. Теперь он не просто редкостный засранец, а скопление чистого гнева. Хартли считает до десяти, делая медленный глубокий вдох — ему нельзя терять контроль. Он должен всем показать, что они с ним сделали. Он должен показать им, во что они его превратили. Как только дрожь утихает, юноша набрасывает на голову чёрный капюшон мантии. Ему требуется ещё несколько мгновений, чтобы выйти на улицу. Он отлично сливается с окружающей его вечерней тьмой. Вокруг нереалистично тихо, но это неважно. Хартли продолжает идти. Игра начата. Первый ход сделан. Хартли хорошо помнит панорамные окна этого дома. Он помнит, как свет проникает сквозь них, освещая просторную, минималистично обставленную гостиную. Он помнил всё это, хотя был внутри лишь однажды. В самом начале. Тогда потерянный и одинокий он искал опоры под ногами. Не просто вспышки в небесах, а солнца, способного осветить темноту вокруг. Тогда он думал, что нашёл это в Уэллсе. — Все отвернулись от меня, — не сдержав дрожи в голосе, прошептал Рэтэуэй. — Ты же знаешь, что я не все, Хартли, — вкрадчиво произнёс Уэллс, опустив свою руку на плечо парня. Хартли не мог ему не поверить. Теперь Хартли уверен — пока внутри каждого человека прячется демон (это он знает ещё со времён воскресных походов в церковь с семьёй), — внутри такого, как Уэллс прячется самый настоящий дьявол. Палец осторожно замирает над значком контакта. Вглядевшись в горящие тёплым электрическим светом окна, Хартли снова считает до десяти. Он не знает, что значит всё происходящее, он не понимает, что это всё из себя представляет, и он бы соврал, если бы сказал, что его это не пугает, но он чертовски ненавидит чего-то не знать и не понимать. На последнем медленном выдохе он наконец нажимает кнопку звонка. Бесконечно долгие три гудка… Харрисон снимает трубку, и Хартли понимает, что не готов. Голос Харрисона по-прежнему вкрадчивый, тихий и внушающий. Юноша почти явственно видит, как мужчина чуть склоняет подбородок влево и поджимает губы, когда не слышит ответа. Хартли на секунду забывает как дышать. Но вот, кажется, Уэллс теряет терпение, его слова звучат суше, резче и недовольнее, и Рэтэуэй словно возвращается на два года назад. — Если ты думаешь, что я не смогу найти тебе замену, Хартли, то ты глубоко ошибаешься, — ледяным тоном отрезал Уэллс. Холодный воздух зимнего вечера режет глаза и его бледные щёки. Слёзы, скопившиеся в уголках, вот-вот готовы пролиться. Хартли больше не может молчать — они оба знают, что Харрисон сделал, — и он должен за это ответить. Хотя Хартли и не видит лица Харрисона, ему достаточно сбивчивого дыхания на другом конце провода. Боль уже давно сменилась чистой ненавистью, но от звона стекла в тесном помещении по коже всё равно бегут предательские мурашки. — Не игнорируй меня, Харрисон, — вспылив бросил ему в спину Рэтэуэй. Однако, мужчина так и не повернулся к нему. Хартли вдруг становится любопытно были ли здесь хоть когда-нибудь эти маленькие преданные эльфы — Рамон и Сноу. Ни гордость, ни дурацкая наивная надежда не дают ответить положительно. А был ли здесь новенький — Флэш? К горлу тут же подкатывает тошнота. Хартли до боли жмурится, пытаясь отогнать эти навязчивые мысли. Но они не собираются оставлять его. Хартли даже не ощущает ожидаемого удовлетворения. Внутри него ещё так много гнева. Огонь мщения требует новых жертв, чтобы наконец выжечь всю память о них. И Рэтэуэй убеждает себя, что это всего лишь начало. Призрачное чувство превосходства ускользает, и натянув капюшон до самых глаз, Хартли предпочитает развернуться и уйти. Ему больше нечего терять — это его эндшпиль. *** Несмотря на то, что Хартли вырос, здание Рэтэуэй Индастриз всё ещё впечатляет его. Своим масштабом. Своим значением. Ребёнком он часто приходил сюда вместе с отцом. В предвкушении он замирал у входа, задирая голову, чтобы найти глазами отцовский кабинет на последнем этаже (он и сейчас легко мог это сделать). От чувства высоты всегда захватывало дух. Как и прежде, бесконечное количество окон преломляло и рассеивало солнечный свет. И сейчас он самозабвенно разбивал эти окна, с грохотом роняя их на землю. Каждым разбитым стеклом Хартли возмещал себе за те вещи, что были его по праву, но теперь были недоступны, давая наконец волю чистому гневу. У него отняли гордость. Он не мог даже представиться своим именем без порции жалости и/или отвращения. У него отняли дом. Ему пришлось жить в ужасном районе города, где процветали невежество и нищета. У него отняли прежний круг общения. Ему даже не позволили присутствовать на церемонии прощания с Томми. У него отняли будущее. Он уже должен был войти в состав совета директоров и руководить личными проектами. А ещё Хартли не хватало пятничных вечеров на струнных концертах и хорошего листового чая, но это были мелочи. Хартли знает, что родители внутри, и что они смотрят на это из-за спин своих охранников. Ему не нужно это видеть. Наконец он показывал им, кем он стал из-за них. Демонстрировал все те вульгарные привычки, что он приобрёл, вроде саркастичных ответов, закатывания глаз, курения удушливых сигарет и построения суперзлодейских планов. Возможно, теперь его ориентация не самая главная проблема. Он театрально вскидывает руки, словно вдохновенный дирижёр, что сочиняет симфонию из имеющихся у него инструментов: сигналящие машины, воющие сирены, кричащие люди и разбивающееся стекло. Вся улица покрыта битым стеклом будто снегом. Подошвы тяжелых ботинок с хрустом стирают осколки в крошку. Это момент его торжества. Момент его мелочной детской мстительности. — Меня не остановить, — кричит Хартли, и он, действительно, чувствует себя ракетой, несущейся по курсу на столкновение. Он слышит не слишком уверенное требование копа ложиться на землю, но его больше интересует появление Флэша и его удивлённое «Хартли Рэтэуэй?». Хартли не может скрыть разочарование от очередного любимчика Уэллса. Его неловкие, почти вульгарные реплики, которые тот маскирует под шутки, не вызывают ничего, кроме отвращения. И на это Харрисон променял его? Очередной наивный и восторженный щенок? Судя по всему Рамон больше не смотрел на Уэллса с прежним восхищением, удовлетворяя его нарциссические потребности, раз Франциско заменил этот остряк с нелепой, кривой улыбкой. Испытывает ли он то же, что испытывал сам Хартли в своё время, или его самоуважение умерло ещё в зародыше? Не то чтобы ему правда любопытно, это лишь научный интерес. Хартли смотрит на творящийся вокруг хаос и думает, когда его жизнь превратилась в дешёвую мыльную оперу с элементами супергероики. Конечно, разгар драки с имеющим чёткие моральные принципы красным «пятном» не самое удобное время для самоанализа, но так даже лучше. Пусть мальчик поверит, что победил. Пусть почувствует себя счастливым. Напоследок. Наверное, он даже ему делает одолжение — Харрисон всё равно бы его потом выбросил как подержанную вещь. *** Да, находиться взаперти в ускорителе частиц неприятно, как Хартли себе и представлял, но в основном из-за негодующих и полных презрения взглядов бывшей команды. Он стоит перед всеми словно провинившийся ребёнок. Даже жаль, что воззвания к его совести больше не работают, а то этот фарс становится с каждой минутой всё более скучным. Громкое раздражение сменилось глухой неприязнью — они больше не соревнуются. Это стало таким бессмысленным. Хартли даже больше не в этой лиге. Хартли сознательно игнорирует Флэша, словно тот не больше, чем фоновый шум. Жаль, что остальные лишь разочаровывают его. Циско — всё такой же гиперактивный подросток. Кейтлин — всё такая же приторная зануда с синдромом отличницы. К тому же они теперь шли два по цене одного. Даже Харрисон всё такой же, похоже, что его образ не менялся с 2012 года. Хотя только он всё ещё вызывал в Хартли сильные чувства. Каждое его утро, включая сегодняшнее, начинается одинаково — он с ненавистью повторяет имя — Харрисон Уэллс. Почти три года назад Хартли с дозированным, холодно-равнодушным презрением относился к своим коллегам, к тем, кого замечал. Он считал себя способнее, умнее и талантливее любого из них, ставил себя на ступень выше остальных, смотрел сверху вниз и сжимал челюсти, когда приходилось иметь с ними дело. Он создал видимость внешней неуязвимости, — насмешливый тон, тёмная классическая одежда, задранный повыше подбородок и сарказм на грани с грубостью, — принимая её за проявление силы. Первое время коллеги пытались быть милыми, но это лишь унижало его ещё больше (он знал, что им всё известно, ведь всё было известно всем). На что он может претендовать здесь, если те, кто должен был любить безусловно и принимать его таким, каким он был создан, пытались изменить его, а когда не смогли, то просто отказались от него. Зато спустя пару месяцев, пока он шёл к своему рабочему месту, разговоры становились тише. Это он их отверг. — Хартли, не хочешь сходить с нами в бар? — спросила Кейтлин, собирая сумочку. Юноша даже не попытался изобразить вежливую улыбку. Одного недовольного взгляда его посеревших глаз сквозь очки было достаточно. — Мне есть, чем заняться сегодня, — пренебрежительным тоном ответил Хартли, возвращаясь к расчётам. Отсутствие ушных имплантов приносит с собой приступ мигрени, к тому же встреча с Рамоном и его ужасным музыкальным вкусом совершенно нельзя считать достаточно дружественной. Их отношения не заладились с самой первой встречи, и этот ущерб уже было не исправить. Рэтэуэй потом не раз с отторжением вспоминал, как Циско запахивался дешёвым мешковатым пиджаком словно махровым халатом, стараясь прикрыть ту ужасно безвкусную футболку, и как громкость его голоса скакала туда-сюда, будто кто-то крутил переключатель радиоприёмника жирными руками. Хартли раздражало в нём буквально всё. Его раздражало, когда Циско насвистывал очередную попсовую песню — слишком громко, слишком задорно. Его раздражало внимание, которое Харрисон уделял своему новому любимчику — слишком значительное, слишком очевидное. Его раздражала вечная улыбка парня — слишком глупая, слишком широкая. Его раздражала даже одежда Рамона — слишком свободная, слишком яркая. Это всё было слишком. Это вызывало у Хартли зуд и такую смесь эмоций, что распад урана позавидует. Ещё когда Хартли был школьником, он постоянно соперничал с другими наиболее сильными учениками за внимание учителей, чем раздражал и тех, и других. Это продолжалось и в университете, это продолжалось и в Стар Лабс. Рамон был отличным практиком, способным собрать что угодно, имея при этом ограниченные временные и вещественные ресурсы, когда Хартли был превосходным аналитиком — внимательным и дотошным. Сформировавшиеся в разных условиях их пути сошлись в Стар Лабс. И именно Циско не повезло встать прямо на их перекрёстке. В ответ Рэтэуэй старался задеть профессиональную компетентность Циско с невероятном усердием, которое он прилагал ко всем значимым вещам. — Чем мои отсылки на «Звездные войны» хуже твоих цитирований мёртвых мужиков на мёртвом языке? — Они показывают твоё бескультурье, — холодно ответил шатен, согнав улыбку с лица Рамона. В лабораторию вошла Кейтлин. Циско хотел что-то ответить ему, но момент был упущен, и он просто цокнул, неверяще покачав головой. Резюме и рекомендации из университета Рамона были безупречными, что совершенно не сочеталось с его назойливостью, пустой непрекращающейся болтовнёй и бесполезными советами. А то, что все, включая Харрисона и милашку Сноу, были на его стороне, раздражало ещё сильнее, хотя казалось бы… При каждом из столкновении в Хартли что-то взрывалось, что даже Реймонд шутил, будто из-за их стычек ускоритель и был нестабилен. А ведь от ускорителя тогда зависела его карьера, его жизнь (возможно, жизнь всего города), и Хартли старался изо всех сил. А когда стараний было недостаточно, он срывался на первом попавшемся Рамоне. Каждый день две тысячи двенадцатого года был похож на предыдущий. Вряд ли Хартли смог бы отличить их друг от друга, если бы не настенный календарь с перечёрнутыми красным датами. Те же несходящиеся расчёты, тот же раздражающий фоновый шёпот, тот же горький аромат кофе неделю за неделей. Лишь иногда этот рутинный круг разрывал Уэллс, покровительственно сжимавший локоть Хартли, чтобы пригласить поиграть в шахматы в обеденный перерыв. — Только не говорите, что вы с Циско опять поссорились, — на выдохе произнёс Уэллс, переставляя своего ферзя. Хартли знал каждую уловку Харрисона: тягостное молчание, ввинчивание фигур в доску, редкие и пристальные взгляды. Но это не они помогали мужчине победить. Харрисон будто знал каждый ход Хартли. Он знал его лучше, чем Рэтэуэй знал самого себя. Это поражало. Восхищало. Пугало. — Терпение — это добродетель. Не разочаруй меня, Хартли, — снисходительно выдал Уэллс. Юноша покорно кивнул, — шах и мат. В ту тяжёлую, бессонную осень, когда работа не приносила никаких плодов, (кроме хронической усталости) Хартли почувствовал — что-то не так. Это было похоже на паранойю. Или нервное напряжение. Просто постоянный зуд где-то на периферии сознания. В голове не укладывалось, что Харрисон Уэллс, человек, которым он так восхищался, чей авторитет был для него непоколебим, просто тратил их время впустую, желая потешить своё самолюбие. Хартли честно пытался найти хоть какую-нибудь причину такой спешки и неблагоразумного пренебрежения возможными рисками, но не мог её найти. — Нужно проверить всё ещё раз, — Хартли сделал паузу, продолжая делать про себя расчёты. Раздражение Циско было просто приятным бонусом. — В отчёте с запуска демонстрационного прототипа несостыковки, — подчёркнуто серьёзно добавил Хартли. — Так проверь. Не делай из меня идиота, — почти что прокричал Циско. Рэтэуэй равнодушно повёл бровью, бессознательно выравнивая узел галстука. — Мне и не нужно. Ты сам отлично справляешься, Цискито, — выделив последнее слово, ответил Хартли. Рамон подавился раздражением. Одарив парня самым презрительным взглядом, на который он был способен, Рэтэуэй демонстративно отвернулся от него. — Cuiusvis hominis est errare, Хартли, но, боюсь, ты предвзят, — из глубины зала донёсся голос Уэллса. — Ex parvis saepe magnarum rerum momenta pendent, — ответил Хартли, пытаясь скрыть недовольство и осуждение. — Разговор окончен. Займись другим делом, — произнёс Уэллс тоном, не терпящим возражений. Тогда Хартли решил поступить правильно, и как итог — он снова выброшен и снова опозорен. Месяцами напролёт он представлял, как Уэллс сидит в своём кабинете в СТАР Лабс с новым питомцем, насмехаясь над его наивностью. Так что, когда декабрьское небо затянула мгла, взорвался ускоритель и произошёл выброс огромного количества тёмной энергии, Рэтэуэй позволил себе самодовольно усмехнуться, удостоверившись в своей правоте. Но лишь на мгновение. Затем он ощутил нестерпимую боль. До крика, который он сам не мог слышать, но при этом слышал слишком хорошо. В тот день жизнь Хартли превратилась в пустоту, полную огорчений и непрекращающегося шума. *** — Мне жаль, но я не могу сказать, что я рад видеть тебя, Хартли, — разочарованно протянул Харрисон, — но я всё же удовлетворён, что судьба вновь привела тебя в СТАР Лабс. — Мы сами выбираем, что считать судьбой, — скрестив руки на груди, отвечает Хартли, — и это точно не она привела меня сюда. — Ты всегда был таким упрямым, — вздыхает Уэллс, великодушно меняя тему, — чем ты занимался всё это время, Хартли? — Придумывал идеальный монолог. Хотите услышать начало? — Хартли театрально прокашливается, — ты был для меня всем, — обвиняющие произносит он. Звон стекла всё ещё стоит у него в ушах, но он старательно игнорирует его. Хартли не преуменьшал. Он смотрел на Харрисона с уважением, с надеждой, с благоговением, но он сам оказался для него лишь проходной пешкой в совершаемом гамбите. И была ли эта жертва реальной до сих пор не ясно. Мужчина сыграл на стёртом в пыль самолюбии парня, словно мат в три хода. Их взаимодействия, как и их шахматные партии всегда были скорее о моральном превосходстве, чем о столкновении тактических гениев. — Твоё вдохновение советской шахматной школой похвально, — улыбаясь уголками губ, выдал Уэллс. Хартли только что оттеснил его коня. — Обращать свою слабость в свою силу — величайший талант. Не все понимают меня сейчас, но такие люди, как ты и я, меняют мир, и их могут судить лишь историки будущего, — сосредоточено проговорил Уэллс, проводя очередной размен фигур. Харрисон снова обыграл его. — Флэш, — произносит пренебрежительным тоном Хартли, — всё это было ради кого-то вроде него? — Нет, — усмехается Харрисон, — всё было только ради него. Отвращение, неверие, злость — всё, что было похоронено под обломками гордости и чего-то, что когда-то было похоже на нормальную жизнь, — поднимается на поверхность. Рэтэуэй не думает, что же такого особенного в этом мальчишке, у него ещё будет время на это, и просто спрашивает: — Что ты собираешься со мной сделать? Не забывай, я спас твоих шестёрок. Ты у меня в долгу. — Зависит от твоего поведения, Хартли, — веско произносит Уэллс, выделяя его имя, словно они снова сидят за шахматной доской, а не по разные стороны стекла. Сделав долгую, театральную паузу, Харрисон добавляет: — ты должен сотрудничать. Рэтэуэю жутко хочется истерически рассмеяться в ответ, но он лишь сдержанно саркастично хмыкает в ответ. *** Земля ***9

— Где-то я любимый сын, переставший гоняться за мелочной местью.

Без особой надежды на подчинение полицейский приказывает лечь на землю. Хартли бросает быстрый взгляд куда-то наверх и безошибочно находит окна отцовского кабинета (ещё целые). Давно забытое ноющее чувство зарождается где-то в районе груди. То чувство, что не даёт вздохнуть без ощущения пузыря давления внутри. Ему казалось, что он вырвал это чувство с корнями. Звуки вокруг него сливаются в единый гам, но у Хартли больше нет желания отделять их друг от друга. Взгляд Рэтэуэя возвращается к полицейскому. По его активно шевелящимся губам Хартли понимает, что он продолжает говорить с ним. Если бы у Хартли остались силы, чтобы сосредоточиться на движениях его губ, он бы смог прочитать, что тот хочет ему сказать. Но он так устал. Ему нужно ударить ударить по машинам полицейских, но он медлит. Чертовски устал. Хартли стискивает зубы и сдерживается, чтобы не посмотреть назад. Он не мог. Не сейчас. Он их сын. Даже если он думает иначе. Он всё ещё их сын. Даже если они говорят противоположное. У Хартли ледяной взгляд голубых глаз отца, его острый ум и фамильная гордость Рэтэуэев. От матери ему достались густые каштановые волосы, тонкий музыкальный слух и сдержанные изящные манеры. Он их сын. Просто этого недостаточно. Семь лет — хороший возраст. Каждый день к нему приходят разные учителя, открывая потрясающий мир знаний. Гувернантка называет его взрослым и учит завязывать галстук к семейному ужину. Папа даже берёт его с собой на работу. Поездка на большом прозрачном лифте на самый верх здания Рэтэуэй Индастриз — лучшая часть этих походов, — ведь там он может увидеть весь город. Мама тоже иногда берёт его с собой в местный театр, сажает по правую руку в ложе, и они оба не замечают хода времени, пока оркестр играет. Он и сам играет маме по вечерам, пока отец в очередной раз задерживается на работе. Хартли уверен — музыка творит чудеса. — Когда ты вырастешь, это всё станет твоим, Хартли, — произнёс с гордостью отец, указывая рукой на стремящийся ввысь небоскрёб. — Твоя техника стала гораздо лучше, Хартли, — гордо проговорила его мать тем же вечером. Уголки её поджатых губах слегка приподнимаются. Тринадцать лет — непростой возраст. У него начинается пубертатный период; в дела вмешиваются гормоны, что совсем нехорошо, когда ты учишься в закрытом пансионе для мальчиков. Появляются прыщи, лишние волосы и секрет, который не с кем разделить. Он тайком смотрит на своего одноклассника Чарльза Уокера на факультативных занятиях по математике. Вначале он думает, что хочет стать им — Чарли, похожий на него внешне, но более очаровательный, весёлый и популярный парень. Но потом «озарение» (он не мог подобрать более подходящего слова), конечно, расставляет все вещи в мире на свои места. Он радуется этому целую минуту, а затем ощущает страх. Хартли не знает, чего боится, но он чувствует, что должен бояться. А ещё у него появляется сестра. Хартли не знает, что чувствует по этому поводу, но он рад, что, когда он возвращается домой на каникулы, его замечают лишь на семейных ужинах. — Мне обязательно возвращаться туда? — спросил Хартли маму. Он даже не знал, зачем это спросил, возможно, надеясь, что она сможет понять что-то и сможет объяснить ему. Но она ответила ему той снисходительной улыбкой, которой взрослые улыбаются несмышлённым детям. Хартли молча опустил взгляд в пол. Он больше никогда не задавал этот вопрос. Пятнадцать лет — не менее трудный период. Он так и не вытягивается за лето, как остальные парни из школы. Даже чёртов Чарли вырос на два дюйма. Как будто он мог стать ещё более привлекательным. Хартли разбирается с этим. Ему просто нужно стать лучше. Ему просто нужно стать идеальным сыном, и он заслужит понимание. Принятие. Он перестаёт заниматься музыкой, вежливо улыбается на семейных ужинах, куда теперь приходят и деловые партнёры отца. Он едва смотрит на Томми, когда тот приходит вместе со своими родителями. У Томми тёмные волосы, яркая улыбка, хриплый голос и грустные глаза. Хартли почти уверен, что влюблён. — Не подведи меня. От твоего поведения зависит и моя репутация. — Filius est pars patris, — важно ответил Хартли, но отец так и не поднял на него глаз. Семнадцать лет — странный возраст. На какое-то мгновение в колледже, Хартли кажется, что он свободен. Сколько прекрасного самообмана в его подростковых годах! Мгновение быстро исчезает, и он возвращается домой. Иногда он присоединяется к Оливеру и Томми на вечеринках, где Куин занимает гостевую ванную с очередной блондинкой, а они остаются с Томми делить одно одиночество на двоих. Но потом и Томми исчезает за дверью собственной спальни. На семейных ужинах, куда теперь приглашаются исключительно деловые партнёры с дочерьми, Хартли внимательно слушает, кивает и даже иногда смеётся в нужных в местах. Он всё ещё может стать идеальным сыном. — Ты пьян, — брезгливо констатировал Хартли, быстро оглядев Оливера с головы до ног. Хартли был готов уйти, он уже давно ждал момента, когда можно будет отправиться домой, но Томми улыбается так открыто и мягко, что он повержено качает головой и остаётся сидеть с ними. Хартли блуждал взглядом по комнате, рассеянно вращая в руке бокал с виски-колой. Весь лёд уже растаял, и это был просто разбавленный выветрившийся коктейль. Он такой жалкий. Девятнадцать лет — напряжённое время. Хартли кажется, что он на пределе. Он так старается, но видит, что ничего не меняется. Он получает письмо из Оксфорда и даже позволяет себе раздумывать над предложением, но родители быстро возвращают его на землю, напоминая, что всё уже решено за него. Джерри наконец достаточно подрастает, и родители с чистой совестью игнорируют её. Она лишь запасная. К ней ходит учителя. Она никуда ходит. Но даже это больше, чем было у него. Хартли смотрит на своих родителей и сдаётся — он не знал ничего другого, он не нуждался ни в чём другом. Это работает, и это главное. — Рейчел, передай, пожалуйста, соль, — попросил мистер Рэтэуэй, не смотря на жену. Миссис Рэтэуэй молча передала мужу солонку. Хартли распрямил спину, бросая взгляд на Джерри. Девочка осторожно едва заметно улыбнулась ему уголками губ, и Хартли спустя несколько секунд ответил ей. Это так знакомо. Так безопасно. Двадцать три года — возраст, когда всё рушится. Хартли так долго притворяется, что в порядке, что почти верит собственному вранью. Верит идеальному фасаду, что они с родителями создали. Джерри помогает ему держаться. Всегда помогала. Вспомнив сестру, Хартли несколько раз быстро раз моргает и опускает глаза на свои руки. Неужели Джерри запомнит его только как злодея? Она же хотела брать с него пример. Губы Рэтэуэя кривятся, и в этот момент Хартли понимает, что сдаётся. Не ради родителей, не из-за них. Из-за себя. Из-за Джерри. Где-то в толпе он видит Флэша, что как-то странно улыбается ему перед тем, как сбежать. *** Хартли сидит в камере местного полицейского участка и ждёт. Хотя он сам не знает чего. Рэтэуэй сомневается, что сюда сбегутся орды семейных адвокатов, чтобы облегчить его участь, а на большее он даже не смеет надеяться. Поэтому, когда дверь неожиданно открывается и к нему входит сам капитан полиции Централ-Сити он не может поверить своим глазам. — Осгуд и Рейчел Рэтэуэй не стали выдвигать обвинения, — произносит явно недовольный этим обстоятельством капитан Сингх. Держать у себя члена одной из самых богатых семей города и так сомнительное удовольствие, а если у него ещё и суперзлодейские наклонности, то хорошего совсем мало. Но в этот раз они хотя бы обошлись без Флэша. — Вот это щедрость, — уже привычно ядовито-саркастично отвечает Хартли, но почти тут же поджимает губы. — Также, они заверили нас, что покроют убытки городскому бюджету, — мужчина смеряет его суровым, но уставшим взглядом, и сквозь зубы добавляет: вы свободны, мистер Рэтэуэй. Этим словам Хартли тоже не верит, хотя перчатки всё же не вернут (наверное, это тоже можно как-то оспорить). Он вежливо улыбается полицейскому и наконец выходит из камеры, следуя сдержанным, едва ли внятным, указаниям. Оказавшись в холле участка, он уже в третий раз за день отказывается верить. На этот раз собственному зрению. Прямо навстречу ему идёт его собственная двенадцатилетняя сестра в сопровождении родителей. Они не виделись около трёх лет, и за это время Джерри заметно подросла; она вытянулась, коленки уже приобрели подростковую остроту, а глаза — семейный прищур. Отец заметно поседел и набрал лишний вес, мать же слегка осунулась, а на её лице появились усталые морщины. Они стоят друг напротив друга. Быстрый изучающий взгляд с его стороны, долгий и растерянный — с их. Джерри неловко замирает на половине шага. Хартли замечает, как дрожат её ресницы — также дрожат его руки. Родители останавливаются чуть позади. Передние волнистые пряди падают на лицо Джерри, она вздыхает и подбегает к нему. Её лицо утыкается куда-то в рёбра брата, а руки крепко обвивают его туловище, а затем раздаются тихие всхлипы. Всё как в тот день, когда он ушёл. Был конец ноября. За окном, не прекращаясь, бушевала гроза. Хлестал дождь, гремел гром и вспыхивала молния. Джерри боязливо вздрагивала, а он даже не мог её успокоить. Когда-то родители говорили, что если попытаться объяснить что-то людям, то с большей вероятностью они поймут его. Это было иронично, ведь они даже не захотели его выслушать. Он гей. И только, когда он произнёс это, он понял — они всё знали. Знали, что он всегда был таким. Знали, что это не пройдёт. — Ты нам больше не сын, — твёрдо произнёс отец. Хартли перевёл взгляд на мать. На её лице не было злости, лишь холодное разочарование. Но Хартли злился, смотря в огромные голубые глаза Джерри, полные слёз. — Я не мог быть им, как бы сильно ни старался, — ответил Хартли, после чего в последний раз с чувством хлопнул входной дверью особняка. Она обнимает его ещё крепче. Совсем, как раньше, он ждёт несколько секунд и обнимает её в ответ. И пусть это не идеально, но это хорошо. Это реально.