Марни на пути к морю

      Я лежала в постели и чувствовала что-то странное: раньше во мне было только отвращение к пансиону, к воспитательницам и отчасти к девочкам тоже. Во мне сумели воспитать беспомощность и слабость характера, и отсюда росла злость. Во всех нас воспитали эти качества. Но теперь всё было по-другому, так мне казалось. Во мне вырастали сочувствие, жгучее любопытство, жажда приключений — всё, что должно было быть свойственно девочке четырнадцати лет. Я придумывала, как убежать, пока не заснула, но так ни до чего и не додумалась.       Утром я клевала носом, но всё равно смотрела вокруг себя новым взглядом. Я больше не ненавидела Мэг, но и жалости она не вызывала. Просто подлый человек.       Вечером от труда ныли руки и ломило спину. Весной работы всегда было больше, мы начинали ухаживать за садом. Надо было уходить отсюда, пока я снова не забуду о том, кто я такая, или пока меня не заставят забыть. Но куда идти? Я не знаю ничего снаружи, и это «снаружи» враждебно к таким, как я. Да и просто сбежать из пансиона, судя по всему, будет сложно.       Дни тянулись, а я так и не придумала, как мне уйти и как узнать о том, что ждёт снаружи. Я обдумывала свой побег каждый вечер перед сном, потом стала возвращаться к этим мыслям через день, потом раз в неделю. Потом наступило лето, нам сделали некоторые послабления в расписании, теперь мы дольше гуляли и меньше учились, дортуары высушило и согрело летним теплом, и мне стало казаться, что здесь, внутри, не так уж и плохо.       Мы с девочками из комнаты валялись на траве, наблюдая за тем, как в ней копошится маленькая жизнь, смотрели наверх, в небо, через кружевную тень листвы и угадывали формы облаков. Находили сморщенную землянику в укромных уголках сада — раньше её всю объедала Дора, даже до того, как ягоды созревали. Теперь их некому было срывать, и это вызывало у меня смутное беспокойство. Беспокойство было последним, что могло бы вытащить меня отсюда. И однажды оно это сделало.       Лиза слегла незадолго до начала июля. Я услышала об этом из слухов, потому что к ней никого не пускали. Так же я узнала из слухов, что она делала что-то непонятное, то есть для меня-то было понятно, что она колдовала в горячке, но не для остальных. Ходили слухи, что из пола лазарета полезли ростки зелени и опутали все кровати. Врача к Лизе после этого не вызывали. Я поняла, что её готовятся отправить прочь, чтобы не дай боже никто в пансионе не прознал о магии.       Но этого не потребовалось. Без лекарств Лиза продержалась недолго.       Нам об этом не рассказали, просто в один день в лазарет снова стали пускать, а Лизы там не было. Жизель в тот день не ночевала в комнате. Мы все были подавлены, даже Мэг молчала, сидя на своей кровати. Мы потеряли второго человека за год.       — Эй, — разбудили меня ночью, и я подняла голову над подушками, — ты же знаешь, что там произошло? Почему они это сделали с Лизой?       Я подняла голову — это шептала Жизель. Красивые тёмные глаза в ночи казались двумя омутами.       — Я не…       — Расскажи. Пожалуйста. — Веско сказала она, и я вздохнула.       Рассказ должен был занять вечность, но я изложила всё вкратце. Жизель, даже если не поверила, выслушала внимательно, не споря.       — Это многое объясняет — я про нашу ведьмовскую природу, — сказала она спокойно и ушла к себе на кровать.       Я больше не могла заснуть. Меня трясло. Вторая девочка за два месяца. Мы не знали, погибли Дора и Лиза, или нет. Скорее всего — да. Если нет, мы всё равно про это не узнаем.