Котенок

Больше Мила маме не звонила. Писала поначалу короткие тексты, отчитываясь о происходящем дома, но, так и не получив ни одного ответа, перестала делать и это, ограничиваясь лишь бессодержательными ответами на мамины сообщения. Их за все время было четыре. Дважды мама спрашивала, как там ее котенок, и Мила присылала ей фотографии пушистого вместо ответа. Один раз мама спросила: «он больше не чудил?», и Мила, глуша ненависть и убеждая себя, что спорами все равно ничего не решит, снова послала фотографию — мелкого, разлегшегося на кровати с книгой. С выглядывающим из-под коротких домашних шорт синяком, на который, видимо, маме было плевать тоже — она прокомментировала это молчанием. В четвертый раз мама сама прислала фотографию — селфи в фате и рядом с каким-то хреном. То ли мстила Миле за ее немногословность, то ли ставила ее перед фактом, наконец раскрывая все карты, то ли просто делилась радостью — Мила так и не смогла для себя решить, что это было, а спрашивать не захотела. Как и отвечать. Мелкий кота и правда больше не трогал. Совсем. Не душил, но и не играл, не гладил. Помогал убирать лоток, иногда подливал воду в миску, и все на этом. Утром уходил в школу, день проводил за уроками, вечером выползал помогать с ужином или ложился на диван перед телевизором. В выходные ушел гулять во двор, попробовал сесть на качели — Мила наблюдала за ним из окна, боясь новых вспышек — и почти сразу вернулся, объявил, что уроков много. О первом дне с сестрой старательно молчал, будто вычеркнув его из своей биографии. Мила его за все это не осуждала и поступала соответствующе — кормила кота, раз уж маман именно за этим ее и позвала, забирала мелкого из школы и придумывала обед, даже купила и бросила на краю раковины тюбик гепариновой мази, убедившись, что на нем написано «от гематом», и рассудив, что, если мелкий захочет, он возьмет. Квартира, наполненная двумя ненавистными младшими и двумя страдающими от этого старшими, погрузилась в режим выжидательной тишины и это, пожалуй, было самым правильным. Ну и что, что они — семья? Что, из-за того, что маман в какие-то моменты жизни приспичило их всех заводить, им теперь любить друг друга? Вот пусть бы маман и любила, раз так положено. Спустя неделю, в обещанный день, мама не вернулась. Мила, почему-то этому даже не удивившаяся, абсолютно абсурдно принялась прикидывать, сможет ли сама найти папашку мелкого, или лучше сразу звонить в опеку, чтобы его искали они. Нет, в детдом мелкому, конечно, нельзя — по крайней мере не навсегда, — но что ей еще делать, раз маман укатила? Мелкий, кажется, забыв, что сегодня за день, ушел в школу, ничего не спросив, и вернулся из нее как обычно — тихим и невидимым. На следующий день, проводив его в школу, Мила подумала, не лучше ли было бы и ей уехать по-тихому. А что такого? Мелкого в школе знают и не бросят, покормят даже, наверное, пока все выясняют. И контакты родителей у них быть должны. Пусть возятся, это их работа! Она сложила те немногие вещи, что взяла с собой, в сумку, наполнила кошачьи миски с запасом, чтобы котенок не опух от горя, пока маман не объявится… и осталась. Именно из-за котенка. Если мама уже после свадьбы про него спрашивала, значит, пока его на нового мужа не променяла. Наверное. Ничего же критичного не будет, если подождать ее еще день. Вот если и завтра не объявится — тогда точно уйдет, и все остальное будет не ее проблемой… На третий день опоздания маман вернулась. Пришла шумно, ярко, хрен пропустишь — так, наверное, начинаются для мирных жителей войны. И время такое подходящее — четыре утра. Пришла не одна, конечно же — с тем самым хреном с фото. Хрен не заставил себя долго ждать, свой статус подтвердил сразу, смерив Милу презрительным взглядом, пока мама отлавливала котенка и чмокала его в нос. Во время вещания маман об истинном женском счастье и своей красивой и идеальной свадьбе, хрен прошелся по квартире, к счастью, не заглядывая к мелкому, наткнулся в коридоре на его рюкзак, достал дневник и констатировал: — Одни четверки! Сразу видно, женское воспитание… А это что? Он подошел, кинул раскрытый дневник на стол перед ними, испугав сидящего у мамы на руках кота, и ткнул пальцем в страницу. — Двойка! Вчера! — Мила уже видела, — ответила маман. Хрен уставился на Милу, и та помотала головой, сама не понимая, что творит. — Ну, тогда разберемся, когда он проснется, — отмахнулась мама. — Не шуми. Котенок переживает… Мила, покажи Гошеньке красный ремень. Мила почувствовала, как теряет дар речи. Не просто не нашла, что сказать, а именно ощутила, как слова покидают голову, не дойдя до рта. Красный ремень хрену оказался не интересен — вернее, не интереснее всех остальных. Он принялся вытаскивать их из шкафа, щелкать каждым и хмыкать, если звук получался особенно громким, что-то бормотал про «бабье царство» и, кажется, грозился навести порядок. Мила посмотрела на закрытую комнату мелкого. Еще ничего не подозревающего, мирно спящего, ждущего выходных и маму мелкого. Вытащила из-за кресла свою сумку с вещами, пробормотала: — Мне пора. И кинулась к выходу, понимая — это все слишком. С нее хватит. Она свое уже пережила! А мелкий… Ничего с ним не будет. Пацан же, справится. Переживет тоже. А потом вырвется от маман и станет нормальным. Может, даже согласится потом приехать и посмотреть за котом. Или за братом. Его очередь.