В крови плескалось море

      — Есть человек, которого нужно убрать, — Курокава опускает голову и внимательно обводит исподлобья взглядом своих Небесных Королей. — Убрать осторожно и аккуратно. Втереться в доверие. А потом вывернуть наизнанку.       Дождь впивается иглами в карнизы высоких окон, отдаваясь зудящим под кожей эхом. Синоптики обещали солнечную неделю, но не предвидели шторм этим вечером. С самого утра небо наливалось свинцом, а глаза Курокавы-старшего — кровью. Атмосферное давление падает — сосудистое давление поднимается. Изана стискивает зубы, преодолевая девятый вал давящей изнутри мигрени, и непроизвольную мелкую дрожь выдает лишь легкий звон застёжек в его серьгах.       — Задание не на пару часов. Но его надо выполнить, — он поднимает глаза-фонари на Хайтани, сидящих за длинным столом напротив.       — У нас новые конкуренты? — Ран ухмыляется сладко и приторно, словно в крови течет сахарный цитрусовый сок. Риндо рядом недовольно ведет вбок правым уголком губ — в крови гремучая смесь. А если смешать апельсиновый сок с бензином, можно приготовить напалм.       У Курокавы не сложилось такой удачной химии.       Как только она появилась в его жизни, у Изаны вообще ничего больше не складывалось. С самого её рождения.       Она пела, и ему становилось плохо. Виски сдавливала невидимая колючая проволока, которая с каждым новым звуком, срывавшимся с ее уст, стягивалась только сильнее. Когда она была дома, ему казалось, что вокруг искрятся электроприборы. На всякий случай он даже не рисковал опускать руки в воду — Курокаву окутывал страх того, что незримые медные нити проводят внутри электрический ток. А так как и человек состоит на часть из воды — Изана всеми силами избегал, избегает и будет избегать любых встреч, даже совсем мимолетных, со своей младшей сестрой.       Проклятая и прóклятая.       Чёртова Мирай Курокава.                                                 

***

             Хайтани приезжают в Канадзаву. Город распахивает объятья с едва уловимой прохладой, буддийским спокойствием и соленым йодированным воздухом. Токио — бурлящая жизнью и завязывающая в узлы бесконечные километры шумных шоссе столица Японии; она кажется сейчас каким-то запредельно далеким будущим по сравнению с застывшим во времени центром префектуры на морском побережье.       Город встречает развалинами замков и старым самурайским районом Нагамати с извилистыми улочками, вымощенными камнями и с большим количеством хорошо сохранившихся резиденций с черепичными крышами и глиняными стенами.       Город встречает древним фонтаном и чайным домиком в Кэнроку-эн. Город открывается перед братьями воротами Исикава, обнажая историческую основу всего Канадзавы. И если Рану ещё хоть как-то приятна эстетика и есть некое даже визуальное удовольствие, то Риндо это всё вгоняет в неприветливое немое раздражение. Оно закручивается спиралью на самом кончике языка, липкой дрянью подтекает к гортани и опускается медленно по пищеводу, заставляя юношу из столицы передёргивать плечами и прятать за выбеленными прядями свой оскал.       — Туристы?       Ран оборачивается на хриплый старческий голос. Вскидывает брови и лениво приопускает веки. Он медленно кивает головой вместо ответа, будто взвешивает целесообразность этого действия.       Старик улыбается, постукивая тростью по плитам, что положены вместо асфальта, кажется, где-то в средневековые времена.       — Ночлежка есть здесь какая-нибудь? — Риндо не церемонится. Он устал целый день бродить по витиеватым улицам и пялиться на серые камни, что местные гордо зовут памятниками всех времён.       В воздухе пахнет морем, и бирюзовое пятно маячит где-то вдали, так и не становясь ближе. Море шепчет и зовёт к себе на белый песок. Море даёт безмолвный приказ окунуться в кипучую пену.       — У побережья есть небольшая гостиница, там довольно уютно.

***

      — Я не храню фотографии тех, кого ненавижу, — ещё один лишний вопрос, и Курокава перевернул бы рывком стеклянный стол, разбив его в дребезги.       — Тогда как мы её узнаем?       — Её нельзя не узнать, — свинцовые тучи за окнами искрились молниями. Грохотал гром, и казалось, что небосвод трещал по швам и разверзался на несколько неравных тяжёлых частей. Упал бы на город бетонными надгробными плитами и придавил всех разом без шанса на новую жизнь.                                   — Эта? — Риндо лениво кивает в сторону грудастой блондинки в конфетном купальнике.       Ран опускает тёмные очки и приподнимается на локтях:       — Точно нет.       — Пиздуйте туда, не знаю, куда… Найдите того, хер пойми, кого… — младший брат отчаянно вздыхает и грузно опускается на лежак.       — Наслаждайся отпуском за счёт Курокавы, братик, — Хайтани-старший закидывает руки за голову и ухмыляется навстречу плавящему пляж солнцу. — Когда мы ещё на халяву съездим отдохнуть?       Риндо недоверчиво щурится на него и отворачивает голову к морю. Волны плещутся одна за другой. Поднимаются и падают на белый берег, унося с собой горстки песчинок. Младшего Хайтани не покидает чувство, что за ними кто-то наблюдает в этой солёной воде. Но вычислить, кто именно из сотен десятков отдыхающих — невозможно.       

***

      — Херня это всё, — Ран пинает перед собой камушек по дороге. — Я не верю Ханме, он всегда в моих глазах останется полудурком.       Цикады стрекочут в темноте, попрятавшись по зелёным кустам. К ночи шум Канадзавы совсем стихает, позволяя птицам и прочей мелкой живности выйти из дневных убежищ.       — А что, если это правда? — Риндо держит руки в карманах и хмурит брови, прислушиваясь к каждому шороху.       Впереди странно мигает свет фонаря над входом их дешёвой гостиницы. Младший брат напрягается ещё сильнее и останавливается, пока Ран беспечно плетётся вперёд, пиная свой камушек.       — Не верь ему, он пиздит. Перемещаться во времени невозможно, — брат идёт дальше и через пару метров всё-таки оборачивается. — М? Риндо?       — Ты слышал?       — Чего? — Ран лениво выгибает одну бровь и наклоняет голову вбок.       — Там, в кустах, — он светит на обочину фонариком телефона. — Бля, отвечаю, там что-то шевелилось.       — Крыса пробежала какая-нибудь, забей, — Хайтани-старший отмахивается и двигается дальше. — Я уверен, в этом клоповном квартале их дохрена.       — Это точно не крыса, — Риндо недоверчиво сводит брови на переносице. — Крысы не бывают такими здоровыми.       — Ты на солнце перегрелся сегодня? — Ран ворчит, бросая через плечо. — Пошли уже!       Хайтани-младший выключает телефон и смотрит прямо — фонарь над гостиницей не мигает. Свет мягкий и тёплый, плавно струится на асфальт, а под лампой танцуют маленькие мотыльки.       

***

      — Давно Вы живёте здесь, мисс? — Ран протягивает девушке бокал прохладного мохито.       — Последние пять или шесть лет, — стекло покрывается испариной от контраста температур, а она застенчиво улыбается, заправляя за ухо прядь тонких и белых, как снег, волос.       Глаза цвета едва распустившейся летом сирени обрамляют пушистые белые ресницы. Сомнений не остаётся — она точно сестра Курокавы. Внешность — точь-в-точь. Словно копии друг друга. Как две одинаковых формой капли, но разной воды. Лишь характеры выдают их отличия.       Изана — кипящее и бурлящее море. Шторм, шквал и девятый вал, топящий корабли. Мирай — полный штиль, тишина и зеркальная водная гладь. Такая смиренная, почти что святая. Его блаженная улыбка в минуты спокойствия всё равно выдаёт в Изане никогда не дремлющее безумие. А в тепле блаженной улыбки Мирай хочется найти свою мирную гавань и пристань.       — Это Вы здесь приобрели такой равномерный загар? — Ран подпирает ладонью щёку и разглядывает девушку перед ним, которую обнимают лучики солнца на открытой веранде летнего кафе.       — О, нет, — она щебечет, как ранняя пташка, и скромно прячет под столом руки, перебирая пальцами подол белого платья. — Я родилась в Филиппинах, мой отец родом оттуда.       Ран заинтересованно кивает, слушая девушку. Впервые он готов нарушить приказ. Впервые его терзают сомнения, чтобы кого-то убить.       

***

      — В этот ебучий квартал завозят хоть что-то непросроченное?.. — Риндо ворчит себе под нос и брезгливо разглядывает тухлые персики на прилавке уличного киоска.       В витающем запахе затхлости и гнилости появляется едва уловимый и тонкий шлейф летней сирени. Он чувствует, как что-то шёлковое мягко касается его плеча и растворяется в воздухе.       Хайтани-младший кожей ощущает, как его сверлят глазами, и резко оборачивается на источник неприкосновенного раздражения. Девушка тут же отворачивает голову и идет дальше, прибавляя шажки.       — Эй! — он деловито вышагивает следом, ровняясь через несколько шагов с ней плечом. — Это ты на меня пялилась?       — Извините, — Мирай сбавляет темп и неловко поднимает глаза. Солнце светит в них так ярко, что зрачки кажутся еле видимыми нарисованными точками, будто их и нет вовсе. Лишь сиреневое зарево равномерного тона радужки. — Мы, случайно, не встречались нигде с Вами раньше?       — Маловероятно, — Риндо хмурится и небрежно сплёвывает на асфальт.       — Просто Вы так похожи на одного моего знакомого, — Курокава останавливается и рассматривает, как причудливо тёплые лучи переливаются в его волосах и подсвечивают бирюзовые пряди. — Поразительно похожи. Может быть, Вы его брат?       — Исключено, — Хайтани режет слова, словно вместо языка во рту крепкая стальная заточка. — Я приехал сюда один. Нет никаких братьев.       — Вы искали свежие персики? — она неуверенно крутит на пальце прядь и снимает с плеча свою сумочку-шоппер. — Вот, возьмите мои, — Мирай протягивает пакетик с тремя спелыми фруктами и заливается румянцем не от загара.       — Мне не нужны подачки от незнакомых, — парень брезгливо отмахивается и уходит вперёд, ускоряя шаг.       Что-то сладкое и приторное разливается по хитросплетениям в венах, пока девушка смотрит ему вслед.       — Мы бы могли… Познакомиться… — она шепчет сама себе и прижимает к груди пакетик с персиками.       

***

      — Мы уже два сраных месяца здесь торчим. Ты собираешься заканчивать дело? — Риндо скалится на брата, лёжа на своей кровати, и кидает в стену, где висит календарь, маленький резиновый мяч, пытаясь прицельно попасть в сегодняшнюю дату: 21 июня 2010 г.       — Да-да… Скоро, совсем скоро… — Ран расчесывает волосы и смотрит на своё отражение. Он сам до сих пор не понимает, врёт он брату или всё-таки говорит правду.       На чашах весов впервые в его жизни оказалось сердце — и Ран с удивлением открыл для себя, что оно у него всё же есть — и обещание, данное Изане.       С ужасом и трепетом Хайтани-старший открывает для себя, что он привязался к сестре главы «Поднебесья». Она слишком кроткая, слишком невинная, слишком святая, чтобы — как было велено — втереться к ней в доверие и устроить мучительную расправу. Впервые Ран не хочет причинять кому-то боль, но страдает от боли сам — от той, что ни разу не чувствовал.       Мирай на каждом свидании даёт понять, что не хочет ничего большего, кроме вечерних прогулок по побережью. Она всё твердит о том незнакомце, что так удивительно похож на Рана Хайтани. Какой нужно быть дурой, чтобы так влюбиться с первого взгляда. И каким нужно быть дураком, чтобы так отчаянно врать.       — Даю тебе неделю, — Риндо садится в кровати и бросает на брата холодный взгляд исподлобья. — Меня заебал уже этот клоповник. Или ты разберёшься с девкой сам, или это сделаю я.       — Вполне уютный клоповник, что тебя не устраивает? — Ран возвращается в реальность, отрываясь от бездны в своём отражении.       Хайтани-младший ни за что не признается и будет молча сходить с ума. Неделя — это лишь его личный предел. С каждым днем всё больше и чаще его не покидает чувство, будто за ним кто-то пристально наблюдает и что-то безмолвно тянет его каждую ночь к морю.       

***

      Риндо просыпается посреди ночи в холодном поту. Тот кошмар, в котором Ран утонул, был слишком реалистичным. Страх не отпускает ещё какое-то время, а выпитый залпом бокал виски со льдом, делает только хуже.       Ещё больший ужас окутывает липким дымом сознание, когда Риндо обнаруживает, что старший брат до сих пор не вернулся в их гостиничный номер.       И тот щемящий в груди зов достигает своего апогея.                                   Воды поднимаются и бушуют в своей морской суматошной агонии. В темноте, стоя на каменном волнорезе, он вглядывается вдаль.       — Ран!!! — в черноте бешеного Японского моря он видит рубашку старшего брата. Сердце проседает в груди и пропускает несколько сдавленных приглушённых ударов.       Не думая ни о чём больше, Риндо бросается в холод, рывками хватая ртом воздух и солёную воду.