Sleeping With Ghosts

Новое тысячелетие очень странное и наполнено одиночеством. Жизнь в новом тысячелетии очень странная и наполнена одиночеством, и очень быстрая, сплошь из стали, стекла и скорости. В ней нет места магии Старого Света, шепчущей между вспышками костра, вырванной из груди, рожденной из темной почвы под ногами. Баки часто думал об этом в первые три недели 2012 года. Он думал об этом в учреждении Щ.И.Т., когда медленно выписывал в воздухе алфавит языка жестов своей новой рукой, чтобы помочь настоящим и искусственным нервам найти друг друга и успокоиться. Он думал об этом в поезде или когда пробовал новую еду, проходил пешком бесконечные мили по городу и читал, кажется, всю Википедию. Может быть, поэтому искра покинула его, угаснув во льду в долгие морозные годы в океане. Может быть, то волшебство, унаследованное от бабушек, привезших его из родной страны на спине, в котомке, видело, как меняется мир пока он спал, и знало, что его эпоха закончилась. Большую часть первых дней в этом новом мире Баки провел в метро, ​​катаясь по линиям от одного конца города до другого, как сумасшедший, чувствуя себя неловко со своей старой стрижкой и в неуместной одежде. Метро все еще было в основном знакомо ему. И находясь под землей он был ближе к тому месту, где растут его корни. Там, внизу, он чувствовал себя в большей безопасности, хотя грохот поезда иногда заставлял страх и безумие, угнездившиеся в глубине души, поднимать голову. Несколько раз он терял сознание на платформе из-за шума и ветра вместе взятых и через несколько минут приходил в себя вытянув руку, будто пытаясь поймать рывком что-то (кого-то), до чего он не смог дотянуться. Баки наблюдал за людьми. За тем, как они творили мелкие заклинания для собственного удобства: задержать закрытие двери, отчистить пятно на сиденье, слегка подправить нос перед первым свиданием, освежить цветы. Теперь есть заклинания, созданные в форме маленьких наручных часов, карманного телефона, петли наушников или накарябанные губной помадой на салфетке. Они просты, быстры и удобны, как трюк на вечеринке или наклейка, не требуют никакой личной платы. Ему легче было сосредоточиться на отслеживании заклинаний и современных привычек, чем перестать представлять знакомые лица в толпе. Бекка, Морита, Филлипс; все они едут с ним в метро и превращаются в кого-то другого, стоит только Баки открыть рот, чтоб окликнуть. Он старался не думать о Стиве, но Стив всегда здесь, в темноте за окнами метро: взъерошенные ветром волосы, мгновенный испуг в глазах, мозолистая рука выскальзывает из хватки Баки. * Когда Баки открыл глаза в той странной комнате и увидел, как торопливо ее сделали, чтоб она выглядела как военный госпиталь, он закрыл глаза и долго лежал неподвижно, прислушиваясь к своему телу. Шевельнул пальцами ног, совсем чуть-чуть, недостаточно, чтобы насторожить наблюдающих (а в такой фальшивой комнате обязательно должен был быть кто-то наблюдающий), настроившись на то, как дергаются мышцы его ног при движении; подошвы, икры, бедра. Он пошевелил пальцами, сначала правой рукой, чувствуя, как поют нервы до самого плеча. По радио шла трансляция бейсбольного матча. Радио хрипело как будто о нем годами никто не заботился. «Доджерс» против «Филлис». Эббетс Филд. В то утро они пропустили церковную службу и больше часа шли на стадион пешком, чтобы сэкономить деньги. А потом всю дорогу после игры обратно, потому что Баки потратил деньги на лишнюю бутылку содовой для Стива, чей нос становился все розовее и розовее под солнцем. Всю дорогу с игры Стив чихал от сенной лихорадки, рассеянно вытирая нос платком, его лицо блестело от пота и возбуждения. Он был немного отвратительным — они оба были такими после долгого дня, проведенного на трибунах. Баки смотрел на пятна пота под мышками Стива и на его постоянно мокрый нос, и подумал, что он определенно должен быть влюблен в этого парня, чтобы все равно считать его мужественным и все еще хотеть отсосать ему. Почти пять лет. После той игры прошло пять лет, и когда Баки лежал там, на больничной койке с металлическим каркасом, он задавался вопросом, почему для него поставили именно эту запись и что случилось бы, если бы Баки проспал ее. Может быть, все началось бы снова, как странная временная петля, зацикленная на том воскресенье в середине мая 1940 года. Баки выключил радио, попытался пошевелить пальцами левой руки и обнаружил, что их там нет. Он замер. Подождал. И ждал дальше. Он искал то тепло под грудиной, близко к коже, которое было ему знакомо всю жизнь; и когда он не смог найти его, то искал холодную темноту рядом, ту, что глубже и потому до нее труднее дотянуться. Он попытался коснуться своей силы, и обнаружил, что ее там больше нет. Это заставило его открыть глаза и понять, что он попал в беду. Уличный гул из-за окна звучал слегка искаженно, но не так, как внутри здания. Комната была безвкусной, но недостаточно стерильной, чтобы быть настоящей больничной палатой, а свет снаружи казался странным, странного цвета. Левой руки у него не было, из рукава рубашки торчал только тщательно завернутый обрубок; комната была болезненно фальшивая; его магия исчезла; и когда Баки медленно сел и уперся босыми ногами в пол, все, что он почувствовал в ответ, была слабая дрожь, похожая на усталый вздох. Он был одет в футболку с гигантским логотипом SSR* на груди, и это было само по себе самой упоротой насмешкой. Потому что сотрудники Стратегического научного резерва не были парнями из армии или флота, которые с гордостью выставляют напоказ форму и знаки различия. Они работали за кадром, упоминались в сносках и между строк, и появлялись между тем, что было правильно, и тем, что нужно было сделать. У них не было форменных футболок. У них не было даже знаков различия, кроме, иногда, булавки с серебристыми крыльями на лацканах мундира. Вот что было у него на тот момент: культя вместо левой руки, ни малейшего понятия о своем местоположении, ни магии, которая могла бы помочь ему выбраться оттуда. Только запись игры пятилетней давности, футболка, не имеющая права на существование и пугающе безмолвная земля под ногами. Ничто из этого не годилось для защиты, так что Баки осматривался, просчитывая свои возможности, когда дверь открылась. Когда вошла женщина, Баки захотелось рассмеяться. Все в ней было неправильным, от ее растрепанных волос до мужского галстука и формы ее бюстгальтера под рубашкой. Они, очевидно, пытались найти женщину, которая имела бы какое-то сходство с Пегги, но работа была выполнена слишком некачественно, чтобы это казалось естественным сходством. Может быть, это своего рода испытание, но для чего, Баки не знал. Она назвала его капитаном и выглядела испуганной и немного неуверенной, когда Баки засмеялся над ней. Она замялась, чтобы ответить на его вопрос, потому что он спросил не «Где я», а «Когда», как будто он уже знал, что с ним случилось что-то необратимое. Он рассказал ей об игре (но не о загорелом носе Стива или о бледных, незагорелых кольцах на правом указательном пальце Стива, где одно время была привязана веревочка, чтобы напомнить ему о необходимости подобрать новые иглы для шитья своей маме). Это было только для него. Она не заслуживала подробностей. Стив был мертв. Баки не сбежал, когда она подняла тревогу. Ни руки, ни магии, ни обуви; он будет сражаться своим умом, а не телом. «Ты спал, Барнс», — сказал высокий черный мужчина с повязкой на глазу. — «Почти 70 лет» Вместо ответа Баки медленно повернулся на кровати так, чтобы оказаться к ним спиной, в качестве жеста провокации. Он уперся босыми ногами в холодный линолеум и слушал пустоту, оставленную внутри чем-то, что у него когда-то было. Ощущалось как воздух, движущийся в огромной темной пещере. Стив был мертв, а Баки нет, несмотря ни на что, и мир был странным и немым, наблюдая, как до него это постепенно доходит. «Моя рука?» — в конце концов спросил он, и мужчина сказал: — «Мы работаем над этим», как будто Баки должен был понять, что это значит. Он взбесился позже, когда онемение прошло, и он очнулся после операции, где ему дали новую руку; посмотрел на матово-черный адамантий и понял, что прошло достаточно времени, чтобы два поколения выросли и сумели создать что-то подобное. После этого его неделю не выпускали. * Когда за ним пришел Ник Фьюри, Баки был на стрельбище Щ.И.Т.а, потому что это единственное место, куда его пускали в нерабочее время. Винтовка в его руках казалась слишком новой, но, по крайней мере, теперь у него было две руки, чтобы держать ее. Новая рука — это чудо. Он не знал, что они сделали с его культей чтобы приделать такую руку, которая реагирует на все так же, как его правая, но она гладкая, новая и работает, как что-то из научно-фантастических романов, которые он когда-то читал. Лучшее в этом было то, как она реагировала, когда Баки касался земли. То как он чувствовал то же приходящее и уходящее эхо старой магии, что и его правая рука. Он определенно был очарован кем-то, кто в совершенстве овладел своим ремеслом чтобы сделать нечто подобное, и Баки был самое меньшее благодарен ему за это. — Некоторых людей может тревожить то, что ты тренируешься посреди ночи, — сказал Фьюри позади Баки, когда тот собирается нажать на курок. Идеально рассчитанный по времени тест, чтобы увидеть, колеблется ли его внимание. Хорошая попытка: на самом деле Баки отслеживал его тихие шаги с тех пор, как Фьюри вошел в помещение, без проблем слыша его даже в наушниках. — Мне все равно, — ответил Баки и попал в яблочко. Он проснулся от того, что Стив трижды упал за те два часа, что ему удалось проспать. Он снял наушники. — Некоторых людей также может тревожить то, что я проспал семьдесят лет и не знаю, что такое «Южный парк». — Справедливо, — кивнул Фьюри. Когда Баки обернулся, тот выглядел бесстрастно. — Заканчивай, у меня есть для тебя работа. Баки закатил глаза за спиной Фьюри, но отнес винтовку обратно на сборочную станцию ​​и начал разбирать ее для чистки. Работа, как оказалось, включала в себя множество странных имен и тот же самый камень, который на глазах Баки начал растворять Шмидта. Он всерьез думал, что никогда больше не увидит его ни в каком виде. — Ты должен был оставить нас обоих в океане, — наконец сказал он, собирая вычищенную винтовку. — Тебе нужен для этого Стив, а не я. Я — человек, работающий под прикрытием, и это все не для таких как я. У меня даже больше нет магии. — Роджерс мертв, а у нас теперь есть ты, — прямо сказал Фьюри. — Или ты бы предпочел сидеть в долбанном метро целыми днями? Или сходить в библиотеку? Я даю тебе шанс заняться тем, что у тебя хорошо получается. — И что это? — спросил Баки, скрывая подступившую к горлу желчь, и повернулся, чтобы убрать винтовку, пряча лицо. — Ты знаешь, что я снайпер, это не поможет с поиском Тессеракта. Фьюри не первый, кто вслух говорит, что Роджерс мертв, и не последний, но иногда... Иногда приятно представить, что Стив все еще жив, как и он; что он сумел пережить падение и состариться где-то в Европе с милой женой и кучей детей, не помня, кто он такой. Иногда Баки не спит до рассвета и думает, каково было бы встретить того Стива-не-Стива, который благодаря сыворотке, вероятно, был бы совершенно здоровым и энергичным даже в свои девяносто три года. Баки думает, что бы он сказал ему. Спасибо, что продолжаешь жить, может быть. Я не должен был оставлять тебя там, может быть. Лучше бы они меня никогда не нашли, конечно. — Не прикидывайся дураком, — говорит Фьюри, и Баки почти уверен, что он закатил бы свой единственный глаз, если бы был из тех, кто совершает такой недостойный поступок. — Я прочитал твое дело, Барнс, я знаю о военных действиях на Тихом океане. Твои боевые навыки проверены. Это заставило Баки задуматься. Фьюри, конечно, прав — он поступил на службу после Перл-Харбора, в первую неделю 1942 года, когда до него добралась пропаганда: был открыт призыв для магов на Тихий океан, обещая более высокий доход тем, у кого есть навыки военного дела, и он попался на крючок, заглотив и леску, и грузило. Он вошел в историю как один из лучших снайперов Европейского театра военных действий, но перед этим ему пришлось освоить множество навыков, о которых потом хотелось забыть: рукопашный бой, тактика, навыки ножевого боя, установка ловушек. Партизанская война. Без магии все это действительно может быть единственным, в чем Баки может преуспеть. Возможно, он сможет научиться творить магию так, как это делают современные люди, даже если его старая искра окончательно угаснет, но это вовсе не обязательно. Магия тела вышла из моды в 60-х — Баки прочитал об этом целую чертову книгу — и у новых поколений есть новые теории, гаджеты и так много заклинаний. Они не прижимают больше руки к своей коже и не вытягивают шелковистые нити магии, как это делало поколение Баки, черпая свою силу из земли и собственного естества. Им нравится сокращать путь, а на рынке так много очаровательных гаджетов, предназначенных для тех, у кого нет собственной магии. Возможно, земля больше не для них, поскольку пластик заполонил мир и вытеснил старый, естественный способ творить магию. Он не чувствует себя частью этого. Баки берется за работу. * Агент Наташа Романофф — маленькая, остроглазая женщина с настолько рыжими волосами, что в ней должна быть хотя бы капля собственной магии. — Привет, — говорит она и протягивает руку для приветствия. — Джеймс, верно? Баки открывает рот, чтобы поправить ее, но запинается. Наступил новый век, и для окружающего мира Баки Барнс мертв уже шестьдесят семь лет. — Ага, — говорит он, передумав и пожимая протянутую руку. — Джеймс Барнс. Рад встрече. — То же самое, — говорит Романофф. Ее взгляд мельком скользит вниз, оценивая его, в то время как Баки делает то же самое. Она очень хороша, думает он, выглядит добродушной и безобидной, что немного необычно, но Баки на это бы не поставил, потому что в прошлом провел много времени рядом со шпионами из SSR. Вокруг нее видны следы чего-то вроде полусформировавшихся отпечатков пальцев или крупинок кристаллизующегося снега. Баки задается вопросом, может ли она увидеть оставшуюся в нем пустоту вместо магии. — Надеюсь, с Коулсоном все в порядке, — говорит Романофф, кивая в сторону парня, сопровождавшего Баки, когда они направляются к мостику. — Он вырос на комиксах про Капитана Америку. У него могут быть вопросы. Баки невесело фыркает. Коулсон был довольно вежлив, но было что-то нервирующее в том, как он смотрел на Баки… то есть пялился на него. — Он был в порядке. И я надеюсь, что он не будет... Я не... Стив. Произнося имя Стива, он чувствовал себя так, будто глотал разбитое стекло. Внутри него все до сих пор ободранно кровоточило. Он задавался вопросом, станет ли когда-нибудь легче ориентироваться на дне высохшего океана внутри него. Романофф пожимает плечами. — Он боготворит Кэпа. Если б ты был им, Коулсон мог бы быть слишком косноязычным, чтобы что-то сделать. С другой стороны, ты более доступен, так что будь начеку! — Отлично, — говорит Баки с многострадальным выражением лица, и уголок рта Романофф дергается в искренней улыбке. * — Господи, — говорит Баки, увидев форму. — Где, черт возьми, ты нашел это? Униформа висит в освещенной нише в конце прохода, гордо представленная, как будто ею можно восхищаться. Она смоделирована по образцу сценического костюма Стива: ярко окрашенный клоунский комбинезон, плотно облегающий все тело, не давая никакой защиты, не говоря уже о его крайней непрактичности и отсутствии даже тактического ремня для ножен и кобуры. Стив бы с криками убежал в горы, увидев это. — Это сделал Коулсон. Он бывает немного драматичен. — говорит Романофф со скучающим видом. Вероятно, она записывает каждое микровыражение, которое появляется на лице Баки. — У меня есть лучшее снаряжение для тебя, мы здесь только для того, чтобы получить щит. — Спасибо, блять, — бормочет Баки. Щит находится в стеклянном ящике рядом с альковом униформы с табличкой «НЕ ПРИКАСАТЬСЯ» рядом с ним. Баки кладет правую руку на стеклянную дверцу шкафа, и она тут же открывается; может быть, замок настроен на его отпечатки пальцев; а может быть, щит знает, что это он. Баки медленно вынул щит, позволяя руке провести по его гладкой поверхности. Он тяжелый в его руках, сонный и слегка колючий от пробуждения силы, и Баки не удержавшись еще раз погладил красную ленту большим пальцем, просовывая левую руку в скобы. Было удивительно чувствовать, как щит отзывается на него, ощущать вкус магии, которую он теперь потерял. Эй, думает он. Рад тебя видеть. Щит — чужая тяжесть в его руке; у него никогда не было много возможностей чтобы привыкнуть к нему, потому что не он должен был носить его. Протез ощутимо нагрелся, как будто они пытались общаться, а магия щита ощущалась нерешительной, словно пыталась понять, почему не может полностью соединиться с Баки. У него в горле будто застрял горячий комок. Щит очень любил Баки, по крайней мере так было раньше, потому что Стив любил его, и это было достаточно глубоко и сильно, чтобы убедить щит, но теперь Стива нет, прошло семьдесят лет, и Баки не знает, как он отреагирует на то, что его снова несут на руке. Снова. Романофф отводит его в раздевалку и достает черный тактический костюм с кевларовой подкладкой и пару армейских ботинок. — Твоя тактическая форма. Я подожду снаружи. У Баки заняло постыдно много времени, чтобы зашнуровать ботинки; тонкая моторика его новой руки еще не полностью под его контролем, и шлепанцы в свободное время он носил не просто так. Но костюм был удобен и отлично растягивался когда он проверил диапазон движений, вращая руками и сделав пару приседаний. Он определенно носил в бою вещи похуже, например, свою выходную одежду или что-то странное, что, черт возьми, армия считала подходящей обувью для джунглей. Следующие два дня превратились в размазанный калейдоскоп новых лиц, сомнительной морали и долбанных инопланетян, спускающихся на Манхэттен. Баки даже не мог решить, что ему в большей степени отвратительно: знание того, что Тессеракт где-то там и его активно используют, знание того, что Щ.И.Т. экспериментирует с ним, или необходимость смотреть в глаза Тони Старку и видеть в них все способы, которыми Говард успел облажаться. Баки никогда особо не любил Говарда, и это чувство было взаимным. Стив был любимым проектом Говарда, а Баки — просто тем, для кого он делал новые модифицированные винтовки. И это отчасти помогло им с Тони найти общий язык. Потому что у Тони Старка была прорва обиды на отца и на память Стива, но не на Баки. Но инопланетяне — это, мать их, нечто другое. Баки использовал щит Стива так хорошо, как мог, но он далеко не такой подвижный и изобретательный, как Стив — что логично, потому что щит и был создан для Стива, и только для Стива, и был враждебен большинству людей, пытающихся даже просто поднять его. Так что, несмотря на то, что щит хорошо сработался с ним, направляя его импульс и идеально возвращая его обратно в руку, каждый блок и взмах казались неправильными, как будто нажимаешь на старый синяк просто чтобы посмотреть, будет ли больно. Ему было гораздо удобнее работать с пистолетами и правым кулаком, защищенным перчаткой, потому что его протез все еще нуждался в доработках, когда речь шла о скорости и силе. Тем не менее, он замечательно справился со своей задачей в бою благодаря ускоренному исцелению и заклинаниям, вплетенным в технологию, которая позволила протезу срастись с ним. Тем не менее, когда его наушник с треском ожил и сообщил ему, что к городу направляется ядерная боеголовка, он чуть не бросил щит и не сдался к чертовой матери. Это было дьявольски несправедливо: он отдал свою жизнь, чтобы спасти город от грязных бомб на Валькирии, а теперь где-то собрался совет людей, которые думали, что это ничего не стоило, которые думали, что лучше пожертвовать жизнями восьми миллионов человек, чем пытаться их спасти... Он не смог найти в себе силы порадоваться, когда они победили. * Фьюри стоял перед дверью раздевалки, когда Баки вышел из душа, прислонив щит к стене рядом с ним. Он и глазом не моргнул, когда Баки уронил полотенце и надорвал полиэтиленовую упаковку на кучке одежды, оставленной для него: трусы-боксеры, футболка, спортивные штаны, пара носков — все пугающе подходящего для него размера. Он молча оделся, не заботясь о том, увидит ли Фьюри его причиндалы или синяки. Ткани в этом веке удивительно мягкие. Вероятно, он никогда не привыкнет к тому, насколько удобна одежда в этом столетии. Когда Баки сел на скамейку и начал шнуровать ботинки, он почувствовал на себе оценивающий, задумчивый взгляд Фьюри, но не оказал ему обычной взаимности ответного взгляда. — Ты мог бы забрать щит навсегда, — наконец сказал Фьюри, нарушив тишину. Он поднял щит и взвешивая его на руках. Любопытно: он не выглядел явно обеспокоенным, держа его, как многие другие, но линия его плеч была напряжена. На его руках были перчатки, вероятно, зачарованные, чтобы немного противостоять магии щита. — Нет, — говорит Баки, не отрываясь от шнурков. Он все еще не мог выкинуть из головы образ мерцающего синим светом оружия: для него-то прошел всего месяц с тех пор, как он в последний раз видел человека, испарившегося от удара чего-то, устрашающе похожего на то, что находились под стражей на складе Щ.И.Т.а. Баки сам не мог понять, почему был так, мать его, удивлен, что Щ.И.Т. исследует силу Тессеракта. Может быть, он просто ожидал большего от организации, созданной Пегги. — Разве не этого хотел бы капитан Роджерс? — спросил Фьюри. — Ты был его правой рукой, тем, кто взял щит после его смерти. Ты хорошо с этим справляешься, как мы все видели в бою. — Нет, — снова сказал Баки, завязал шнурки, встал и повернулся к Фьюри. Стив был мертв уже два месяца и шестьдесят семь лет. — Это то, чего, по-вашему, он хотел бы, основываясь на том, что вы читали в учебниках по истории и ваших гребаных файлах. Ты его не знал и не имеешь гребаного права пытаться использовать его память, чтобы заставить меня работать на тебя. Он засунул телефон в карман и натянул толстовку. — Я не принимаю это. Оставьте свое шпионское дерьмо, дайте щиту снова заснуть и позвоните в армию. Я хочу, чтобы меня снова отправили на службу. Фьюри какое-то время молча смотрел на него, затем кивнул. — Считай, что дело сделано. Три недели спустя, после того как Щ.И.Т. и армия заключили сделку, Баки отправляется в Афганистан. * В пустыне было еще более одиноко, но Баки это нравилось. Он наслаждался бесхитростным армейским товариществом, впитывая все больше и больше поп-культуры XXI века, и тщательно храня молчание о своей предыстории в окружении других солдат, которые не знают, что он так же стар, как их деды. Это очень помогло ему, позволило чувствовать себя более комфортно в новой эре. Там он узнал гораздо больше, чем от агентов, которые потратили три часа на объяснение ему концепции Интернета, а здесь он понял его технологию за пятнадцать минут. — Строгое воспитание, — говорит он, когда кто-то удивляется его странным промахам. На его планшет загружены сотни книг и фильмов, любезно предоставленных Тони Старком, который отправил его ему без единой сопроводительной записки. Баки это тоже понравилось, бесконечные возможности читать и адаптироваться немного лучше, наверстать все, что он пропустил, но это также горько-сладко, потому что ему постоянно напоминают о том, почему ему нужно выучить так много странных вещей. Война в двадцать первом веке совсем другая, но костяк тот же: ожидание, плохая погода, бешеная гонка за полевыми магами когда кто-то получает ранение. Баки не знал, за какие ниточки потянул Фьюри чтобы помочь ему получить новую руку, но на базе он узнал, что в его компании есть как минимум еще трое парней и две женщины с магически интегрированными протезами. Возможно, эволюция технологий и магии заставила военных изменить свое мнение об этом; когда Баки был молод, черт возьми, никто из инвалидов не мог быть допущен на поле боя. Теперь у него есть учения и так много езды по пересеченной местности, зато больше нет траншей, в которых можно дрожать. Но свободное время точно такое же: тупые заклинания, у которых нет другой цели, кроме развлечься, соревнуясь в том, кто сможет построить самую сложную конструкцию из песка. В последний раз, когда он был на войне, это были снег и грязь, и он иногда скучает по ним, особенно по снегу, мокрому и холодному, по тому как это было. Песок сухой и горячий, но он точно так же проникает повсюду, скрипит в его ботинках, как будто пытается превратиться в жемчуг. Его сны продолжали вращаться вокруг Стива, но иногда это было даже неплохо. Иногда вместо ночных кошмаров об Альпах или сыворотке он видел во сне дом, чтение длинных сырых писем от Стива и Бекки на Тихом океане, вчитываясь в каждое слово; видел как это, снова быть в коконе объятий Стива, когда их магия в идеальном равновесии. Во сне он опускался на колени, его рот наполнялся слюной от предвкушения; Стив прижимал его к двери своим новым, сильным телом так, что связь между ними звенела. Он продолжал просыпаться посреди ночи с призрачными отпечатками рук Стива под рубашкой, скользящими мимо высохших луж магии; и был рад, что его наволочка не может болтать о слезах, которые она собирает. Он отпустил щит. Тот снова тихо заснул, когда Баки оставил его на попечение Фьюри, как будто смирившись с тем, что сейчас он не нужен, но иногда Баки скучал по его весу на руке, по ощущению защищенности. По призраку Стива, который, казалось, парил позади него, направляя его руку. Наташа время от времени присылала ему электронные письма, через нерегулярные промежутки времени, так что Баки только несколько месяцев спустя с удивлением понял, что у него есть друг. Она, конечно, была очень осторожна с ним, и Баки не знал, почему она выделила его как потенциального товарища, но постепенно, сообщение за сообщением, образы, которые она носит, начали соскальзывать с нее, а ее собственные проступили сквозь все маски. Если бы его кто-то спросил, откуда он знает, что это не очередной ее слой или игра, он не смог бы объяснить, но он знал: Наташа — глубокий колодец, но камень, который он нечаянно бросил, наконец достиг дна. Старк, после демонстрации всей своей вспыльчивости и плохо скрываемых проблем с отцом, взял руку Баки в любимцы и начал отправлять ему длинные бессвязные голосовые сообщения о новой технологии, которую он разрабатывал для ее улучшения. Баки постепенно привык, и даже стал находить их захватывающими, а технологические термины начали становиться все более и более знакомыми с каждым новым сообщением и каждой книгой, которую он читал. Его меткость не пострадала. Он начал свою вторую жизнь, когда в 1942 году взял в руки снайперскую винтовку на начальном этапе ее эволюции, и до сих пор отлично справлялся. Вся необходимая математика приходила к нему легко и естественно, как дыхание. Рукопашных боев теперь было гораздо меньше чем он привык в прошлую войну, но он все равно носил скрытое оружие ближнего боя, на всякий случай. Раньше у него было так много ножей, думал он, крутя нож-бабочку в левой руке, тренируя ловкость; а теперь всего два, остальных давно нет. Раньше их, конечно, зачаровывали крошечными каплями пота и магии тела, тщательно втирая их, чтобы заставить их работать на него усерднее и лучше защищать. Иногда он задавался вопросом, где они оказались: он оставил большинство из них на базе, когда они отправились штурмовать крепость Шмидта, и за время своего короткого пребывания в Нью-Йорке он ни разу не увидел и следа формы, в которой он был одет, когда сбивал «Валькирию». Из чистой вредности он надеялся что тот, кто забрал его ножи, как минимум получил на память по зарубке от этих артефактов. Люди, писавшие книги по истории, все путали и называли магию тела магией крови. Из-за этого Баки бросил недочитанной не одну книгу. Магия крови, как ее теперь называют, требует жертвы, ввязывания частички природы мага в заклинание, и она опасна для дураков, которые не знают как сделать лучше. Но магия тела — это магия земли; она родится от богатой черной почвы, где когда-то обитали духи. Когда магия тела еще была широко распространена, она проявлялась по-разному: от исцеления до созидания и проявления стихий; никто не мог предсказать, с чем человек родится, если вообще предсказывал. Стив был строителем: мостов, отношений, навыков, связей. Но он редко пользовался своей магией до войны, а после сыворотки стал еще осторожнее, чем раньше. Он был опорой, краеугольным камнем, чем-то, на что люди инстинктивно полагались. Баки раньше был целителем, мастером, чинящим вещи: там, где Стив строил, Баки заботился о том, чтобы все оставалось в рабочей форме — или рассыпалось в прах. У большинства людей был только один тип магии, но у Баки… у Баки было два, две стороны для двух рук, большой источник света и тепла для исцеления, и что-то другое, темное и неназываемое. Он знал, как залечить сломанную ногу или натянутые отношения, но он также знал, как задушить человека не прикасаясь к нему, как сделать так, чтобы дружба никогда не пережила боль. Он знал и гниль, и плесень, и запах сырой земли, и как непоправимо разрушить чью-то репутацию, как кончиком пальца сжечь лес. Он знал смерть, и она пугала его. Единственный раз, когда он активно использовал этот дар, был на войне, и он всегда осознавал ужасные вещи, которые он мог бы причинить, если бы его концентрация ослабла хоть немного. Он никогда ничего не поднимал из мертвых, но у него всегда было сознание того, что, может быть, он достаточно силен и для этого, и это пугало его больше всего на свете. Вот кем они были, Стив и Баки: как троица, трехликий бог, и иногда Баки был невероятно рад, что с потерей Стива он потерял и свою искру. Потому что какой прок в боге, который может просто чинить и разрушать, когда некому строить заново; некому творить; когда некому сказать: хватит, Бак! Некому погладить по взмокшим от пота волосам и сказать, ты справился. У тебя хорошо получилось. Ни хера оно того не стоит, правда.