манифестация человечества

хейз просто бесит ощущение тишины посреди леса. конечно, суть походов на природу в том, чтобы хотя бы ненадолго сбежать от грейвсфилдовской мути, но всё равно спокойствие внешнее и внутреннее отдаёт наивным самообманом. это ненормально, так пить и колоться в абсолютной глуши, где даже при твоём абсолютном передозе и ощутимом риске смерти максимум, кто придёт на помощь — провинциальный маньяк с ножом. от безделья и ломоты по всему телу они курят, обходят по периметру полянку, рассчитывая по карте, куда бы лучше двинуться после импровизированного привала, но ничего в голову не идёт. охота просто остаться тут, какая разница, если они всё равно помнят, как и сколько тащиться назад? помнят, что ждет позади. полицейские машины, погоня, переполох и очередной срыв в плане пагубных привычек. да, в последнее время много всего навалилось. бизнес в виде обнесения загородных домов поутих в релевантности, когда летом привалило туристов, а целыми днями зависать со стрёмным челом из музея уже наскучило. тот парень настолько никому не вперся, что даже — пф — вау, угощал их чаем и консервами за возможность почитать лекции об истории города. в конечном итоге хейзел мало что вынесли, кроме пары казавшихся прикольными книжек про охоту на ведьм. с их крашеными рыжими волосами и угольно-чёрной радужкой не жить бы в тысяча шестисотых. это забавно, потому что то общество, кажется, всего-то ненамного прибавило в своей оторванности: теперь чтобы кого-то сжечь можно даже из дома не выходить, просто платить бабки. навевает воспоминания. хмыкают, отойдя от сухих веток в грязь, и с видом полного довольства придавливают бычок. под ступнёй расползается непонятная слизь, засасывая в себя подошву боттнка и горящую бумагу с табаком. слышится утробный, перекатывающийся рык и из лужи, казавшейся прежде просто кучей блевотины, восстает голова с горящими глазами. они задыхаются и пинают существо, судорожно пища, как при белой горячке.

это было худшее решение того дня.

несясь со скоростью ошпаренного зайца, юные путешественник уже успели сотню блядских раз пожалеть о том, что вообще высунули нос на природу. то, что за ними гналось, не было похоже на кабана, или медведя, да в человеческом мире вообще нет ничего похожего на трёхметрового демона с дохуллионом глаз! лагерь остаётся выше по горе, ноги сбиваются о сучки и скользкую глину, оставляя ссадины, пару раз им даже приходится прокатиться на пятой точке, увиливая от нарастающего обвала грязи напополам с непонятным уродом. крик, похожий на сигнальную сирену, продирает до костей в момент, когда дорогу преграждает ехидная лента воды с новым склизким склоном. ни назад, ни вперёд, никуда, только нахуй, в надежде не получить воспаление лёгких; они прыгнули прямо в речку, пытаясь перебороть желание сдохнуть или обматерить тварь. не слишком глубоко, но… о, боже, достаточно для паралича. и когда хейзел ещё более-менее закалены прелестями жизни в лесах, чудищу, походу, такой антураж противопоказан, как и закаливающие ванны впринципе. душераздирающий вопль отзывается по всей округе, а сами хейз, еле разгибая ноги, в пиздец скором темпе ползут задом, разрывая жёсткими штанами с бляхами мокрую землю. чудище билось в припадке, пытаясь выскочить, но глинистая скользкая почва и отсутствие сил подкашивало раз за разом. падения, похожие на взбултыхи от огромных валунов, растворяющаяся, смывающаяся грязь, уменьшающая с каждой секундой силуэт. это… было на руку. правда, понимания, куда валить от этой стремоты, совершенно не наблюдалось. пока мелкие добежали назад и собрали через пень-колоду основные припасы, уже опустилась ночь. идти же сквозь хвойные заросли по темноте, светя фонариком и рискуя переломать себе все конечности, не очень хотелось, к тому же кто сказал, что демон тут был один, а не с целом племенем подобий? это или ад, или у них настоящая белка после похоронного праздника в лесу. в существование демонов верить не хотелось, поэтому про себя сильвер здраво рассудили определять напавшую стремоту, как какое-то животное, о существовании которого они забыли. идея беспокоить полицию с ориентировкой на медведемохослизь и сдаться на двадцаточку совсем не сияла. вместо того, чтобы маяться подобным, сильверстоун здраво рассудили набросать побольше веток в костёр и перезарядить глок. против пистолета лесная живность вряд ли выйдет с такой же смелостью. …и. о, господи, храни королеву. с мрачным видом они глянули вниз с холма, на блестящую ленту реки, пытаясь хоть что-то разглядеть в воде. с одной стороны, чудище явно сможет обнаружить их по дыму. с другой, некоторые звери наоборот обходят огонь стороной. никогда не знаешь, как оно обернётся. хорошее настроение не то чтобы возвращалось, но развивало нервную весёлость на смену апатии. они прокрутились на месте, склонившись, выгибая поясницу  — выходи на честный бой, ссыкуха! и откуда столько бравады? загадка. конечно, в ответ там была только лишь тишина, но вот странное чувство, как в тот раз с грязью, совсем не отпускало. и действительно… куски отвратной зелёной плесени как будто отваливались от существа по дороге. в одном из них… о, нет. это винтажные золотые часы. хейз сразу воспрянули духом, подобрав сокровище, движась вслед следам их недавней борьбы. абсолютно тупое чувство «авось я сильнее» задавливало остатки логики, как в детстве, сильвер просто казалось, что вокруг — одна сплошная сказка. вот сейчас они спустятся, а в горе грязищи и говнища ждёт поджидает невероятных размеров клад! дебильно смеясь, подёргиваясь от нервов, выходят на берег, крутя пистолет на пальце: физическое присутствие часов на груди, на цепочке, внушает неподдельное чувство настоящности. если они продолжат слушать тиканье, то точно не потеряют нить реальности. тишина. темень. свет фонарика прорезает исключительно на два метра вперёд, и им приходится подходить. …зелёный. русый. чьи-то волосы. наполовину в ледяной воде, на месте, где прежде был монстр, лежит мужчина средних лет, с уклоном в пожилой: средневековый костюм, синее пальто, рубашка, жилет, жабо. это вовсе не похоже на подделки с алика для косплееров, уж слишком хорошо ткань справлялась со сносящим потоком воды и разложением грязи. вотжешь сука. бля.  — эй… они склоняются, переворачивая неизвестного на бок, ледяное тело кажется мёртвым… но пульс есть. с ругательствами грёбаного сапожника рыжий вытаскивают того по склизкому склону и еле-еле успевают что-то сообразить, пока длинные пальцы не впиваются в руки. он кашляет… задыхается. изо рта прерывисто вытекает та самая плесень, заставляя продрогшее ледяное тело биться от дрожи ещё сильнее. хейз явно не в курсе, как тут поступить, потому что донести мужчину до лагеря нормально не получится. тут нужна ткань, или носилки: он выглядит так, словно сам весит килограм восемьдесят, что совсем не является грузоподъёмностью пьяного человека под мефом.  — бляяять... пусти, я сбегаю за чем-нибудь, ну? но он вообще не собирается, судя по всему. абсолютно невменяемый мужчина сжимает их руки до треска в костях, не желая расставаться с единственным источником жизни и тепла: возможно он вообще не контролирует сведённые судорогой мышцы. сильвер не уверены, но опускаются на колени, со вздохом трогая его лицо в месте, расчерченном зелёным гниением. словно зомби, конечно… не считая того, что этому как будто ещё больно в месте прикосновения. ещё есть немного жизни, по крайней мере, тяги к ней, что хорошо. рыжий достаёт флягу со спиртом, смачивая в нём уголок своей майки, и тупо подползает к незнакомцу, тыкая в нос и губы импровизированным нашатырём. единственное, что происходит — он пытается пить, но безуспешно. потрескавшиеся, обветренные губы практически не шевелятся, обхватывая ткань. зато хватка слабеет.  — горе ты луковое. откуда выполз вообще? они вздыхают, с обречённым видом откидывая плащ мужчины, обвивая вокруг запястий. взяли — потянули — пошли. бесчувственное тело волочится по всей грязи пути их борьбы, но кинуть его там кажется ещё более хуёвой идеей. в определенном смысле пугает нахождение рядом смерти: они не желают, чтобы так было. не желают оставлять позади себя трупы, в смысле. икры с голенями уже затекли: хейз всё продолжают гнуть свою линию. хотя бы незнакомец не самой плотной комплекции, как оказалось, вес его не сходится с расчётами и по факту не является неподъемным. после полуторачасовых мучений неизвестный и вор наконец около костра: только разогнувшиеся хейзел снова тащатся за ветками, мысленно отмечая, что если спасённый — паранормальное явление, то за его поимку наверняка можно получить амнистию, или хотя бы премию. расположенный на их спальном мешке, полуголый, аки император, распластан русоволосый мужик. впалые щёки, живот, повсеместное расположение плесени по ледяному телу. они не сдаются, упорно продолжая растирать незнакомца у самого костра, ожидая, пока хотя бы кожа обсохнет. в данный момент не особенно до изучения, но рука мимолётно задевает обрезанные уши, сшитые на манер эльфийских. это выглядит как жертва местного культа, а не случайный исследователь леса. страшно. хейз укутывают несчастного в дополнительный слой из своего пуховика и застёгивают в мешке, обессиленными валясь прямо на рюкзак рядом. сил разбираться с палаткой уже нет, остаётся только надеяться, что все сегодняшние плохие решения не заведут в жопу. они отключается где-то на час, но из-за нервов никакого отдыха не выходит. вместо того, чтобы и дальше терпеть ноющую боль в мускулах, достают бутылку воды. спутанные волосы вместе с тяжёлой головой русоволосого лежат на коленях, они пытаются открыть рот странного субъекта, но тот конечно же сжимается, полностью закрываясь, прячась. хейз с усталым видом закатывают глаза и смачивают подушечки пальцев. так спасённый пытается облизать… даже болезненно выглядит от силы его желания. должно быть, горло у болит после беспрерывной тошноты. хейз пытается расположить бутылку под правильным углом, но в конце концов сдается, видя то, как нервничает мужчина. зубы вцепляются в рифлёную поверхность и он глотает, раз за разом втягивая воздух из пластмассы, не отрываясь. как только вода заканчивается, мужчину снова начинает тошнить, но в этот раз просто желчью и только что выпитым: пока хозяин был в бессознательном, мозг откусил больше, чем смог проглотить. сильверстоун, конечно, с переменным успехом удерживает попутчика, спасая русо-серые волосы от грязи. потом приходится поперелопатить землю, чтобы избавиться от запаха: так незаметно наступает рассвет, а вместе с ним и первая горячка искупавшегося в речке. для краткости хейз решают называть его императором, как в картах таро, в значении старомодной личности. он то и дело шепчет беззвучно, кого-то зовёт и ворочается: для общей безопасности вор всё-таки мешок не расстёгивают, просто раз за разом кладя ему тряпочку на лоб и отпаивая кипятком с мятой. мята, слава богу, в окрестностях нашлась. в остальном же император не подавал никаких признаков жизни или разумности. хейз чувствовали, что тот осознаёт, что не один, только тогда, когда лежит головой на коленях и понемногу пьёт воду. они заставляют его не торопиться. наливают в кружку, на донышке, наклоняют, наблюдая за исчезающей влагой, впитываемой человеком, словно губкой. где-то раз десять так повторяется. сильвер склоняются, с задумчивым видом массируя странно сросшиеся ушки: это то, что успокаивает императора, как выяснилось. не хочется постоянно вертеть его и отталкивать от костра, успокоить — самый гуманный способ.  — ничего мне не хочешь сказать? молчание. ну да, логично. они вздыхают, продолжая вычёсывать колтуны и грязь из длинных волос. каким-то образом поза «на коленках» всего за два дня стала казаться самой безопасной. так хотя бы не было ощущения, что мужчина уже остыл. пока жар был на месте, его можно было почувствовать: незнакомец задыхался, пару раз его тошнило той же зелёной субстанцией, но как будто бы болезнь сходила на нет. в первый раз сильвер это осознали, когда услышали тихий, вкрадчивый голос с британским акцентом.  — калеб…  — хейзел. и снова померяли температуру ладошкой, подозрительно щурясь. император пытался продрать глаза, но свет ослеплял и явно резал, так что сильвер надели ему свои солнцезащитные очки. ещё некоторое время ничего членораздельного не было. только глубокое, хриплое дыхание вперемешку с кашлем.  — где…  — в лесу. подпёрли рукой щёку, поправив ему прядь волос. мимолётный, рассеянный жест, не осознаваемый как попытка приблизиться, но всё равно. император словно бы подобрался, щурясь, храбрясь, ожидая удара.  — человек… из-за тёмных стёкол не скажешь наверняка, куда он там смотрит, но отчего-то такое заключение сопровождалось болезненной, радостной улыбкой. словно безумец, он с нежностью протянул дрожащую руку и тронул уголок уха хейз. те же взяли ладонь мужчины в свою, потирая сухую кожу большим пальцем. такой простой, казалось бы, жест, вызвал в нём новую волну дрожи. император схватился за их руку, пытаясь сделать это ненавязчиво, но всё равно тело ещё слишком слабо для притворства. он просто в отчаянии. хейзел опускает ладони к его вискам и ушкам, успокаивающе поглаживая проседи, и по лицу неизвестного легко можно сказать, что боль здесь больше не физическая, а моральная, словно бы в момент отсечения головы королева англии дала ему и помилование, и вольную. император давится собственным торжеством и болью, но он не успевает прокомментировать: отрубается, утомившись. дальше хуже. хейз, попривыкшие к молчаливому соседу, подолгу смотрят в его лицо, разогревают ступни и ладони, не давая разболеться сильнее. вот только для этого раз за разом приходится спускаться к реке, за водой потому что нужна та, блять, буквально для всего. стирать, мыть спасённого, готовить и отпаивать. а провизия-то кончается, не рассчитанная на такую интересную растрату. сильверстоун уже готовы сдаться и начать тащить попутчика назад в город. как раз с утра пораньше, чтобы до следующего привала было больше времени. поднимаются, подходят к спальнику... а того на месте не оказалось. просто… не было. с утра привычный спальный мешок был наконец повержен в войне за независимость и расстёгнут, а следы… из-за грязи легко было отследить направление, сомнений не оставалось, на кой-то хер император попёрся назад к реке. зевнув и закурив очередную, хейз спустились ровно по следу из периодических падений мужчины: слава богу, холм слишком крутым не был, иначе помимо жара с бредом пришлось бы лечить переломы.  — эй, император! полуголый мужчина, обряженный в пуховик, находился прямо на отмели, шаря в глине с остатками плесени руками, однако, услышав сказанное, замирает, как вкопанный. фигура мгновенно распрямляется, подслеповатые прищуренные глаза яростно всматриваются. он зря открыл их, впрочем: все так же непривычные к свету солнца и голубому небу, те застланы защитной влагой из скопившийся слёз. раз за разом веки трутся, но, если честно, после этой тины ситуация со слизистой грозится только ухудшиться заражением.  — это я, хейзел, помнишь? бросай ловить рыбу на живца. но он только презрительно щурится.  — прошу прощения, но кто вы?  — я тебя вот отсюда выловили два дня назад? а ещё ты пытался меня убить в виде трёхметровой грязи. припоминаешь? и с мрачным видом топнули, протянув руку, хватая его за ладонь.  — вылезай, ихтеандр ебучий! мужчина первоначально посмотрел с холодком, презрительно, освободившись и чинно выступив со дна на землю. отряхнул дареную одежду. в глазах не читалось ничего, кроме искренних попыток казаться вежливым и милым, а лицо… лицо горело. хейзел сразу это подметили, со вздохом кивнув наверх, к месту расположения лагеря.  — ладно, потом. пошли, у тебя жар. лежать будешь.  — я очень ценю вашу заботу. но прошу, не могли бы вы сказать, где мы находимся? и лёд в глазах. вполне явственный и очевидный. хейзел некоторое время осматривают реку и мужчину, после приподнимая бровь.  — ну а ты как думаешь? в пизде, наверное. обсценная лексика провоцирует глубокий шок на мгновение. человек напротив как будто ещё сильнее укрепляется в своей неприязни, тем не менее, пытаясь казаться тактичным. вздох и очередная попытка.  — это америка, верно?  — нет, на данный момент это лес. а ты в бреду. и с амнезией. секундная задумчивость.  — с амнезией… да, пожалуй, это так. нихуя не читается так. он скорее всего серийный убийца, и хейз очень стараются быть тактичнее. всё-таки сейчас они вместе застряли за тройку дней пути от города. весь обратный путь приходится поддерживать британца, чтобы тот в очередной раз не ёбнулся на скользком склоне, а как только они оказываются на поляне, воздух прорезает совершенно не подозрительное  — есть ли что-нибудь, с чем бы я мог помочь вам? и улыбка. дежурная. хейз указывают на спальный мешок, уже подобрав бутылку с водой и котелок.  — садись. во-первых, тебе стоит протереться спиртом, а во-вторых, я сейчас буду готовить. фляга приземляется в мягкую ткань, пока незнакомец обустраивается на единственном островке мягкости. и выглядит он, честно говоря, дерьмово. ни о какой растирке спиртом тут и не скажешь, но ведь из-за речных приключений всё тело у него опять ледяное. хейзел разжигают костёр, ставя лапшу вариться, и садятся прямо к плывущему императору. просовывают руки в широкие рукава пуховика рядом с чужими, устроившись спиной к груди.  — вот. сиди так и не отстраняйся, пока не скажу. нам только твоего воспаления лёгких не хватало, дядя.  — не дядя. я… филип. наконец-то хоть это стало ясно. правда, холодный, поспешный ответ скорее напоминал тревожную мантру. они просто отпивают из фляги, с мрачным видом копаясь в рюкзаке, пока полумёртвый человек сзади трясётся в периодических схватках, не в силах отогреть тело даже рядом с другим, вполне горячим существом. от хейзел пахнет солнцем, мускатным орехом, сигаретами и тяжёлой работой: они отмечают, как это контрастирует с холодным, мёртвым тленом филипа. словно бы болото было дополнительно отравлено реагентами и прочей химией. словно бы кто-то утопился в стоячей воде и даже на дне не может перестать напоминать о своём отсутствии. наконец находится детский сироп от горла, почти полный и всё такой же бесполезный, как и при покупке. сильвер нихуя не уверены в том, что мысль здравая, но лучше ничего всё равно на ум не приходит. они мешают в кружке примерно один к двум не в пользу сладкого и отстраняются, встряхивая филипа. тот даже не открывает глаза. просто глухо рычит. воспоминание о монстре не сулит нихуя хорошего, но если уж и удерживать рядом с собой больного, то хотя бы более-менее вменяемого, а это последний шанс.  — пей! слышишь? это чтобы согреться. больное сознание обрабатывает с трудом, поэтому рыжий просто сразу суют ему кружку, по старой привычке давая попробовать на пальцах. только так сухие губы разжимаются. филип сразу закашливается от вкуса вливаемого коктейля, но расплескать эту хуйню дать нельзя. поэтому приходится его удерживать. сквозь рык прорывающейся плесени мелкий снова говорят ему «пей», разжимая челюсть, и половинчатое чудовище захлёбывается, не в силах раздробить металл зубами. наконец, алкогольная смесь заканчивается. хейзел тупо пялятся на мутирующего на глазах мужчину, но всё равно не отпускают его плечо. плесень сразу отбрасывает их, и неудачливые вор перекатываются, с трудом усаживаясь под полуразбитой палаткой. филип как будто бы успокаивается, но маячок вполне ясен: не влезай, убьет. видимо, теперь его еда вместе со спальником оккупирована неизвестным мутантом, а что ещё лучше — рюкзак вместе с телефоном тоже там, погребённый под скопищем слизи. хочется что-нибудь разъебать. они курят неподалеку, уже несколько часов ожидая, пока неизвестный-император-филип наконец соизволит уснуть, и со временем это действительно происходит. вот только после снова начинается не вполне членораздельные стоны с шипением и рыком. такое происходило и раньше, если задуматься. хейзел достают одну из резервных бутылок, броском подкатывая ту к мужчине. затаиваются. наблюдают. тело того, прибитое сороковым градусом, не слушается: несчастный падает чуть ли не в костёр. матерясь про себя и проклиная собственную мягкосердечность, рыжий подбегают к набуханному телу и затаскивают его голову к себе на колени, пристально следя за распространением гнили. та… успокаивается. в очередной раз бутылку воды попутчик осушает, как сущую капельку, вот только в этот раз в глазах присутствует понимание и отвращение к ситуации. он даже не может нормально подняться, хватаясь за её руку и усердно удерживая в каком-то произвольном направлении.  — чело… век… столько в этом слове. хейзел понимают: он был таким и до того, как проснуться по-нормальному. тот же филип. это осознание прибавляет уверенности, и они снова аккуратно поглаживают над ушами, в районе височной доли. странно видеть, как средних лет мужчина, по виду достаточно умудренный опытом, сразу теряется и замирает. это выглядит мило. глупо отрицать.  — филип… ты филип, получается.  — это… человеческий мир?  — чей же ещё? в глазах незнакомца столько торжества и боли одновременно. он до рези в глазах вглядывается в звёздное небо, кажется, совершенно забыв, чем и с кем тут занимался. меньшее поражение затмевают лучи победы пока что непонятной природы. хейзел предполагают, что, возможно, как и в древних преданиях, этот странный индивид вывалился из озера эклипса. вот только слишком он для такого похож… на человека. догадка мельцает в голове. они касаются впалой щеки, склоняясь над мужчиной.  — ты тоже человек.  — филип… виттебейн. пожалуйста  — филип. филип виттебейн. его лицо расслабляется, наконец показывая что-то вроде улыбки, а небесного цвета глаза прикрывают веки. он перестал метаться... успокоенные, сильверстоун выдыхают и смотрят на собственные руки, слегка покрытые спорами неизвестного проклятья. это отвратительно.