BrBb [Extras]

Мутхиа Ядава зашуршал шёлковыми простынями, грузно перевернулся на спину, сцепив руки в замок на своём округлом животе, и глубоко вздохнул. Это был трудный день. Пожалуй, ещё труднее, чем вся прошлая неделя вместе взятая. Однако всякий раз, любуясь под вечер, как стены и потолок его дома плавятся золотом закатного солнца, сквозь резные арки заливающего своим светом просторные комнаты и длинные коридоры балконов, он позволял довольному предвкушению вытеснить даже самую смертельную усталость. Непременное завершение дня — вкусный ужин, приготовленный слугами, — этому лишь способствовало. Сейчас потолок, выложенный мелкой разноцветной мозаикой, тускло переливался отблесками уличных огней, странствующих по территории вместе с патрульными. И господин Ядава дожидался, когда боги ниспошлют ему здоровый сон, наблюдая за этим движением и размышляя о будущем, которое виделось ему ещё более светлым, чем настоящее, что он проводил в чистоте и уюте своего особняка на вершине холма. Считанные месяцы отделяли его от переезда в Тамилнад, где ему было уготовано место во главе банка. А в придачу к этому месту ожидал его ещё более роскошный дом в столице и штат в полсотни слуг. Всё-таки, не зря взял в жёны младшую дурнушку господина Рамасвами из торговой палаты. Ради продвижения по карьерной лестнице можно было и потерпеть её неказистость, а прикрыть чем-нибудь лицо в постели — не такое уж тяжелое дело. Благо, сейчас понёсшая жёнушка ночевала в другой комнате, а если боги будут к нему добры, то и в Тамилнад он отправится в блаженном одиночестве, пока девчонка рожать будет в этих стенах. Но конечно же всё дело было далеко не только в связях. Мутхиа Ядава упорно трудился, чтобы заработать своё место под солнцем. Он был расчётлив и находчив, щедр к нуждающимся, но в той же степени c ними и строг, когда дело касалось взимания долгов. Потому что деньги — это дар, который требует отношения не менее уважительного и чуткого, чем святыни и реликвии в храмах. Будешь бездумно сорить ими — останешься ни с чем, разгневав духов-покровителей. Ведь древняя как мир истина гласила — что посеешь, то и пожнёшь. И Мутхиа Ядава сеял. Сеял не только материальное великодушие, но и семена собственного процветания и благосостояния. И пожинал он сообразно своему вкладу: кто-то возвращал заимствованное сполна, с процентами, как полагается; те же, кто не могли вернуть монетой, шли работать на него в поля, отдавая долг своим трудом и сокращая его семье лишние расходы. Боги были милостивы к нему, но за свои блистательные успехи Мутхиа Ядава в первую очередь хвалил себя одного. Приятные мысли о сытном настоящем и выдающемся будущем в конце концов и убаюкали его, унеся в далёкие земли сновидений.

***

Кап. Кап-кап. Хозяин дома проснулся, когда было ещё совсем темно. Проснулся от того, что ему на лоб капало что-то прохладное и влажное. Но не только от этого. Всё его тело сковало, а на грудь словно многотонную плиту положили. Его просторная комната с высокими потолками и росписью стен будто сжалась до размеров тесного незримого короба, в котором был только он, парализованный страхом, да существо, что сидело на нём, всем своим весом вдавливая в кровать и больно впиваясь острыми пальцами в мясистую грудь. Сердце под этими красными когтями лихорадочно билось о рёбра. Существо это не было похоже ни на одно из известных ему изображений высших и низших ипостасей, которыми были богаты храмы и о которых предостерегали религиозные тексты. Но можно было не сомневаться — перед ним ракшаса. Горящие адским пламенем глаза взирали на него сверху, с тёмно-розовых мокрых волос стекала тухлая вода — именно так пахла грязная река, в которой жители города стирали вещи и погребали останки тел после кремации. Блестела в свете луны и нечеловеческая кожа демона, покрытая мелкой узорной сыростью, собирающейся на линии подбородка подрагивающими градинами капель и стекающей по его рукам, расчерченным чёрными полосами. Словно чудище только что вылезло из нечистой реки, устав питаться гнилыми останками и возжелавшее настоящей свежей плоти. Хотелось кричать, кричать что есть мóчи. Так, чтобы услышала не только каждая мышь в этом доме, но чтобы и весь город пробудился, переполошился, чтобы каждый житель кинулся к нему на помощь. Но Мутхиа Ядава не мог издать ни звука. Онемевшее от напряжения горло пересохло от беспрестанно странствующих туда-сюда потоков воздуха, запускаемых его участившимся дыханием. Щёлкнув клыками, демон отнял свои синепалые лапы от груди несчастного, медленно поднёс их к своему лицу и принялся вдавливать серые щёки пальцами внутрь, прижимая плоть к зубам и заставляя пасть раскрыться… ещё шире. И ещё! Мутхиа Ядава задержал дыхание. Или задохнулся? Вцепившись в нижнюю челюсть, чудище всё оттягивало и оттягивало её вниз, прямо к полосатой шее, пока в пропитанной потусторонней тишиной комнате не раздался влажный треск раздираемых сухожилий и суставов. На шёлковую подушку, на оцепеневшую на вдохе грудь мужчины и на его перекошенное первобытным ужасом лицо сначала брызнул горячий жидкий багрянец, а затем пролился настоящий кровавый водопад. Лишившись преграды в виде зубов и челюсти, из разорванной пасти наружу выпал и повис длинный язык, и маленький клочок бумаги, слипшийся и заляпанный кровью, начал медленно сползать по нему вниз. Когда же этот сложенный вдвое кусочек замер почти на самом кончике осклизлого органа, демон опустил руки, впиваясь ими в постель по обе стороны от головы хныкающего в страхе мужчины, и склонился над своей жертвой. Держащаяся на лоскутах кожи челюсть закачалась, кровь продолжала обильно стекать из открытых ран, смешиваясь со слюной и тягучими нитями касаясь тихо заскулившего хозяина дома. Мутхиа Ядава не представлял, что пробуждало в нём более дикий ужас: то, что за всё это время ракшаса не издал ни единого звука боли, или страданий, или радости, или наслаждения, не попытался что-либо сказать, не зашипел и даже не зарычал, либо же то, что, кажется, демон ожидал, что он… о, великий Брахма, милостивый Шива, всесущий Вишну!.. Демон что, хочет, чтобы он сам взял послание с его языка? В загустевшем воздухе судорожно дрожащее тело его совсем не слушалось. Налитые свинцом конечности чудились совершенно неподъёмными, но что-то в сознании, охваченном мраком обрушившегося на него кошмара, непрестанно твердило: «Возьми — и он уйдёт. Возьми, возьми, возьми». Ведь если бы ракшаса хотел его убить, он бы это уже сделал. Ведь если бы он хотел его сожрать, он бы не тянул, не ждал, а вгрызся бы своими отвратительными клыками в его шею, заставив замолчать навсегда. Но что если… Что если именно этот клочок и сдерживает демона? Тогда сорвать его с языка равносильно подписанию себе смертного приговора собственными же руками! Если демон действительно не может ничего ему сделать, пока бумажная печать имеет силу, то нужно всего-то потерпеть до рассвета, дождаться восхода солнца, и тогда исчадие тьмы сгинет, уберётся туда, откуда пришло. Господин Ядава крепко зажмурился, надеясь, что это облегчит ему страдания и наделит терпением и мужеством, но уже в следующий же миг он убедился в том, как глубоко заблуждался в своих рассуждениях и надеждах. Влажная горячая ладонь грубо схватила его за челюсть. За нижнюю. Широко распахнув глаза, мужчина был готов наконец закричать что есть силы, потому что воображение яркой вспышкой ослепило его ужасным предвидением — картиной, в котором ракшаса разрывает его челюсти точно так же, как сделал это с собой. Однако крик утонул где-то в недрах горла — ракшаса резко надавил на захваченную челюсть, заставив звонко сомкнуться с верхней. Во рту разлился металлический привкус крови, а кончик языка пронзило острой болью, молнией прокатившейся к корню. В глазах защипало, и Мутхиа Ядава снова зажмурился, чувствуя, как из уголков глаз заструились горячие слёзы. А разлепив веки вновь, он в полной беспомощности увидел, как чудовище, вцепившееся в его запястье, уже тянуло руку своей жертвы к пропитанной кровью и слюной бумажке, вынуждая коснуться. Иного не оставалось. Давясь рыданиями и заполняющей закрытый рот кровью, Мутхиа Ядава снял с языка ракшасы послание и трясущимися пальцами развернул его. Буквы, равно как и сузившийся до полосатого чудовища мир вокруг, плыли перед глазами, но, проморгавшись, мужчина сумел различить одну-единственную строчку, выведенную на записке:

«Жизнь Мутхиа Ядавы в обмен на долги Кумара».

Хотелось спросить — какого Кумара? Какого именно Кумара? Их же в его списках с десяток наберётся! Но застывший над ним ракшаса не реагировал на слова ростовщика, которые тот еле-еле складывал в вопросы своим покалеченным языком. Не мигал, не дышал, не двигался. Лишь продолжал смотреть, глядя прямо в душу, безмолвием своим обещая неминуемую и скоропостижную смерть, если условие не будет выполнено. — Хорошо… — рьяно затряс головой мужчина, борясь с желанием зажмуриться снова, лишь бы не видеть над собой лицо, которое до конца жизни будет преследовать его в своих кошмарах. — Хорошо! Я освобожу Кумара от всех долгов! Всех Кумаров! Так тому и быть! Их жизни и их долги не стоят его собственной жизни. Наконец ракшаса ожил. Перекинув через мужчину свою трупного цвета ногу в сырых шароварах, он легко соскользнул на пол и выпрямился во весь рост. Дёрнул головой вверх, рывком отправляя болтающуюся челюсть на место, и та в ту же секунду срослась с рваной раной, как ни в чём не бывало. Не оставив ни шрама, ни рубца, ни царапины. Только кровавые разводы. Обнажившая острые клыки улыбка стала последним, что Мутхиа Ядава увидел, прежде чем не выдержавший организм отправил своего хозяина в кромешную тьму бессознательного. Из этой тьмы его вернул пронзительный крик служанки, явившейся на рассвете.