Писатель, воспевший одиночество

«Опять идти на эту надоедливую работу.» День Фёдора начинался как обычно: подъём – служба – обед – служба – сон. Стоит отметить, что его уже тошнит от слов «вера, церковь, служба». Опять он одевается в чёрный балахон с накидкой до локтей и тяжеловатым чугунным крестом на груди. Опять он идёт по уже привычной ему дороге. Опять он заходит в старое здание церкви и опять он чувствует запах ладана и свечей. Так сложилось, что кроме церкви и наставника у него ничего нет. Ещё в детстве его отправили к старому знакомому семьи, ведь никто не собирался возиться с младшим, да и к тому же болезненным, ребёнком, который из-за слабости скорее всего умрёт. Поэтому, чтобы не тратить деньги на гипотетические похороны они отдали его на учение к Ивану Сергеевичу – настоятелю храма. Фёдор же был странным ребёнком, тихим и замкнутым. Его мало интересовал окружающий мир, большую часть времени он проводил в своём, фантазийном. Мировоззрение у него было своё, отличавшееся от остальных людей. Мальчик считал, что в мире нет места для греха и грешников. Большую часть жизни он наблюдал за грязными поступками людей, единственное, что держало его в церкви – это его внутренний мир. В его мире не было греха, не было грешников с прогнившими насквозь душами, не было древа познания добра и зла. Он не хотел вылезать из своего подсознания в этот гнилой мир, грязный Петербург, где каждый второй – преступник. Он не находил ничего другого, кроме как углубляться в миры книг, чтобы забыть о существовании грязного настоящего. Единственным человеком, которого он считал безгрешным был его опекун. Иван Сергеевич воспитывал его почти с пелёнок и за всё это время Достоевский ни разу не наблюдал его за соблазнами, из-за чего в последствии стал доверять ему. Его «отец» стал для Фёдора главным примером подражания, его излюбленной фразой, когда кто-то на его глазах совершал грешки, стала: «А вот Иван Сергеевич в отличие от Вас…» Стоит также описать внешность опекуна. Он был мужчиной «в возрасте» с желтоватой кожей и белоснежной бородой и такого же цвета волосами, но вот брови сохранили былой тёмно-русый цвет. Светло-серые глаза немного не гармонировали с неаккуратным носом. Почти всё лицо было покрыто морщинами. Но и в этом слегка строгом образе Достоевский находил что-то прекрасное. Фёдор аккуратными шагами ступил на территорию церкви. Сегодня предстояло проработать не так много и этот факт определённо радовал юношу. А сейчас предстояло молиться, молиться и ещё раз молиться. Он встал на колени перед большой иконой Богоматери в золотой раме и взяв молитвослов стал неспешно читать «Символ веры». Вот уже прошло около 5 минут монотонного чтения как тяжёлая дверь храма отворилась и по пустому залу начал слышаться громкий хохот. Достоевский крайне недовольно цыкнул и обернулся. Ему пришлось прервать длинную и сложную молитву, хотелось просто дать хорошего леща этим двоим, но совесть не позволяла ему совершить подобное деяние. Перед ним предстали двое высоких мужчин, он их знал, Отец Родион и Отец Дмитрий. Они были ниже его по должности, так что Фёдор имел полное право отчитать их. - Какое право вы имеете так громко разговаривать в церкви.- Раздражённо отчеканил юноша уперев руки в боки. Он не понимал, как можно грешить в церкви. Но двое будто не услышали его, они лишь прошли мимо попутно толкнув его плечом. Достоевский еле-еле сдерживается от желания заплакать. Конечно, как тут не заплакать, когда тебя никто не воспринимает в серьёз считая больным и маленьким. Хотя ему уже 21! Но, служителям здесь за 35, посему Федя для них – лишь подросток. Он развернулся и тихо прошипел: - А вот Иван Сергеевич в отличие от Вас прислушивается ко всем…- Он, всё ещё злой, развернулся к иконе и продолжил чтение молитвы, а на чёрных ресницах его глаз остались капли кристальных слёз.