Исключение

      Звук выстрела током пробежался по всему телу — от макушки по позвоночнику и, искрясь, разлетелся на маленькие вспышки-кристаллики под ногами. Пуля попала аккурат в ножку стула, на котором сидел пленник. Хёнджин и Чанбин синхронно вздрогнули и бросили растерянный взгляд на дверной проём.       Чанбин быстро завершил звонок и направил пистолет на тёмный силуэт. С тех самых пор, никто не позволял себе такого фривольного поведения по отношению к Чанбину. Он понял — это не кто-то из его парней. Они бы так не сделали. Пустили чужаков на базу? Порубить бы таких шестёрок на тартар.       — Я промазал? — Наигранно расстроенно прозвучал мужской голос, — Я так хотел снести тебе голову, Со Чанбин. — Мерзким сладким голосом через улыбку сцедил незваный гость.       Чанбин привык слышать, что кто-то хочет снести ему голову. Проще сказать, кто не хочет. Таких и правда единицы.       Чанбин замер. Он знает этот голос, он слышал его прежде. Замыленные воспоминания, спрятанные в глубине подсознания, растеклись по телу неприятной густоватой жидкостью с терпким запахом.        Руки обомлели. Пальцы начало неприятно покалывать. Чанбин опустил пистолет. Маска уверенности сползла, открывая взгляду изуродованное лицо. Глаза в удивлении выкатились из глазниц и с хлюпаньем упали на бетонный пол. *       Кто сделал это с тобой, Со Чанбин?       Я сам.       Жизнь жестокая штука, да, Со Чанбин?       Когда-то жизнь и правда была жестока со мной.       А что было потом?       А потом... Я сжёг её. И себя тоже.       Тебе было больно?       Сперва я чувствовал как огонь разъедает кожу, я чувствовал как пламя обхватывает кости. Я чувствовал как кислород выдавливается из лёгких дымом. Я всё это чувствовал, понимаешь?       А потом?       А потом мне понравилось.       Тебе понравилась эта боль, Со Чанбин?       Мне понравилось, что я стал своей мечтой.       Что это значит?       Узнаешь, когда станцуешь мне на раскалённых углях.       Я не могу станцевать для тебя. Прости.       Почему?       Потому что, я это и есть ты. *       Как никто другой, Чанбин знал, насколько жизнь несправедливая и злостная сучка. Как никто другой, Чанбин пытался оставить в себе хоть что-то хорошее, чтобы никакие неприятности не могли сделать его монстром.       Но Со Чанбин сделал из себя монстра сам.       — Узнал меня, хён? — Со смешком вырвалось у незнакомца.       Он узнал. Ему хватило одного слова, чтобы понять, кто перед ним. Ему хватило одной тысячной секунды, чтобы вспомнить всё, что он пытался забыть все эти годы. Он обречённо произнёс:       — Ты обещал, что найдёшь меня.       — Я обещал, что ты будешь плакать. — Мягко поправил его незнакомец, каждым словом затягивая Чанбина всё глубже в прошлое, в котором ни один из них снова оказаться не хотел. — Скажи мне, хён, ты плакал?

***

      — Чанбин, ты видел этого мелкого с сенсорным мобильником? — Лениво уселся рядом одноклассник, закидывая ноги на стол. — Зачем ему такой? Ему лет восемь от силы. — Одноклассник недовольно цыкнул.       Кто это? Я не помню своих школьных друзей. Наверное, у меня их и не было.       У этого парня были осветлённые волосы, похожие на солому, худые руки, расстёгнутая на три пуговицы рубашка и развязанный галстук. У этого парня не было лица. Совсем. Только гладкая кожа и россыпь родинок на щеках.       — Ну, значит его родители могут себе такое позволить. — С ноткой грусти ответил Чанбин, поглядывая в окно.       Жаль, что родителей нельзя выбирать. Чанбин точно бы выбрал самых лучших, понимающих, нежных, добрых, честных, щедрых.       Только вот, выбрали бы такие родители Чанбина?       Родители безусловно любят своих детей. Даже к убийцам в тюрьмы приходят их отцы и матери. Чанбин в свои пятнадцать ещё не убийца. Так, почему же его родители не могут его полюбить? Разве Чанбин должен просить этой любви?       Да, он не лучший ученик в классе. Да, он не лучший спортсмен. Да, он не всегда выносит мусор без напоминания.       Если бы он всё это делал, они бы любили его?       — Ты же завидуешь. Скажи это. — Мерзко протянул одноклассник. — Ну же, признайся в этом. — Он навис над Чанбином, — Твои родители только и могут, что бухать месяцами, не выходя из запоя, — он хихикнул, — а когда папа напивается... Ты помнишь, как он тебя избивал? Чем же? Точно. Алюминиевыми прутьями, которые забирал со стройки, когда ещё ходил на работу. — Одноклассник смаковал каждое слово, пробовал его вкус на языке. — А твоя мать. Помнишь, как она пыталась напоить тебя снотворным, чтобы ты не мешал ей пить? А ты ползал перед ней на коленях и умолял её остановиться, помнишь же? — Он звонко рассмеялся.       Чанбин сжал кулаки, так что кости захрустели. Он вскочил со стула и схватил одноклассника за ворот рубашки. Широко распахнутые глаза Со Чанбина начали наливаться кровью, зубы заскрипели.       — Закрой рот, урод! — Срывая голос, закричал Чанбин. — Закрой свой чёртов рот! Иначе я тебя убью! Я клянусь, я тебя убью! — Чанбин смотрел в его пустое лицо, пытался найти, за что ему зацепиться, хотя бы один намёк на эмоцию, и Со раскрошит ему лицо.       Почему у него не было лица? Не было ни глаз, которые должны были прямо сейчас зло щуриться, не было ни губ, которые должны были искривиться в злобной ухмылке, не было ни бровей, которые должны были издевательски изогнуться. Зато в отсутствии лица была грубая насмешка над Чанбином. Незаметная, тихая, но настолько уверенная. Будто Чанбин ничего не сможет с ним сделать.       — Докажи, что ты лучше этого мелкого мажора. — Без тени страха ответил одноклассник.       — Я сделаю из его лица решето. — Смеясь, ответил Чанбин, а после сквозь зубы прошептал, — а тебе остаётся молиться, что я не сделаю с тобой то же самое. *       — Эй, мелкий, гони мобилу. — В духе надменного криминального элемента бросил Чанбин, зажимая младшеклассника у кирпичной стены на заднем дворе.       У мальчика были большие карие глаза, округлая форма лица, аккуратные губы, уложенные тёмные волосы, выглаженная школьная форма. Он сам источал этот угнетающий аромат любящих родителей, денег и счастливого детства.       Почему у него есть лицо? Потому что Чанбин ненавидел его. Ненавидел за новый дорогой телефон, за лакированные туфли, за бархатный бордовый галстук, за чистые и невинные глаза.       Мальчик поднял глаза на Чанбина, но даже не поморщился от страха, даже не скривил губы в отвращении. Он смотрел на Чанбина с непонятным умиротворением. Почему он не боится?       — Это папа подарил. — Скромно ответил мальчик и продолжил, — я не могу отдать тебе свой, — он коротко улыбнулся, — но могу попросить папу и он купит тебе такой же, только новый. — Он едва заметно кивнул и продолжал смотреть в разъяренные глаза Чанбина.       — Отдай телефон. — Процедил Чанбин, разозлённый такой отвратной добродетелью со стороны маленького ребёнка.       Даже ребёнок, которого Чанбин в своей голове уже окрестил "тепличным", защищал то, что ему дорого. Он не горбился и не прятался перед воплощением жесткости, он стоял по струнке, выпрямив спину, и своими глазами — маленькими кинжалами-огоньками — ранил лицо Чанбина.       — Нет, не отдам. — Отчеканил мальчик.       Не отдам. Не отдам. Не отдам. Не отдашь, потому что тебе это дорого? Не отдашь, потому что родители наругают? Не отдашь, потому что я урод? Не отдашь, потому что не боишься меня?       Почему ты не боишься меня?       Тебе нужно бояться, потому что каждое утро я вижу в зеркале убийцу, и он смотрит на меня своими глазами-угольками, он скалит свои акульи зубы и с наслаждением втягивает затхлый воздух носом, он кричит от радости, когда его родители, больше похожие на животных, умоляют его купить ещё одну бутылку, когда они плачут, дёргая его за штанину, когда они просят прощения, они обещают, что это последний раз, они правда бросят пить, они станут нормальными родителями. Они говорят, что они умрут, если не выпьют прямо сейчас. Им настолько противна своя жизнь, что они травят себя, чтобы продолжать жить. Нет. Существовать.       Он их не прощает, он только достаёт сигарету. Поджигает её. Медленно затягивается. Стряхивает пепел на белоснежную кожу своей матери. Она терпит. Она хочет ещё одну бутылку выпивки. Если она стерпит, сын обязательно найдёт деньги и принесёт ей яд. Он её палач. Он докуривает сигарету. Задыхаясь от истерического смеха, тушит сигарету об ладони отца. Он терпит. Сын принесёт ему яд. Они умрут вместе.       От рук своего сына.       От своих собственных рук.       Они воспитали монстра.       — Эй, сукин сын! — Громко прорычал Чанбин, толкая ребёнка в стену. — Я сейчас с тобой такое сделаю, что мама с папой не узнают.       Ребёнок молчит, только подворачивает рукава пиджака. "Поганая неженка" — думает Чанбин. "Папенька с маменькой наругают, если испачкаешь дорогую одежду, так ведь?" — думает Чанбин. "Дай Бог, папенька с маменькой смогут узнать твоё изуродованное тело в морге", — заключает Чанбин.       — Только не плачь потом. — Серьёзно ответил мальчик.       Чанбин в ступоре. Он хоть раз в своей жизни плакал? Когда был младенцем — точно да. Но потом? Было ли хоть раз, что кто-то настолько его обидел, задел за живое, разозлил или разочаровал, чтобы Чанбин начал плакать?       Чанбин не плачет. Если это случится, то из его глаз потечёт раскалённая лава, которая зародилась ещё внутри, когда он пришёл в этот мир.       — Ты что сейчас сказал? — Встрепенулся Чанбин. — Как тебя зовут, урод?       Огонь разгорается. Кровь закипает. Кости, словно раскалённые камни, готовы разорвать Чанбина изнутри. Он не позволяет.       Он воспитал убийцу внутри себя.       Убийца, который каждый день смотрит на Чанбина из зеркала.       — Хан Джисон. — Уверенно ответил мальчик, без тени страха на лице.       — Хан Джисон, ты готов ответить за свои слова? — Чанбин достал нож-бабочку и начал показательно крутить его перед лицом у младшего.       В голове сложилась понятная последовательность действий: превратить в месиво его органы, переломать несколько костей, отрезать пальцы и столкнуть с крыши.       Идеальное убийство, Со Чанбин.       — Хён, ты обязательно будешь плакать. — Глаза приобрели непонятный красный оттенок, Чанбин будто чувствовал огонь внутри него.       Такой же огонь, какой он чувствует сам.

***

      — Я не понял, почему ты ещё не плачешь? — Джисон вышел из тени.       Он уже был не таким как раньше. У него осветленные волосы, мешковатая одежда, дешёвые кольца на пальцах, гремящие пластиковые браслеты. Джисон уже не избалованный второклассник, он уже понял, что нельзя показывать насколько ты богат, насколько ты лучше других.       — Не неси этот бред. — Чанбин мотнул головой. — Мы были детьми. Тем более, я даже не помню, что тогда случилось. — Он отмахнулся и прикрыл глаза.       На губах Джисона появилась ухмылка, он саркастично закивал и поднял футболку. На его лице — полная уверенность в себе. В его глазах — ощущение полного контроля над ситуацией. В его руках — пистолет, который сегодня выстрелит ещё раз.       — Твой воображаемый друг ещё не помог тебе вспомнить, откуда у меня этот шрам? — Он указал пальцем на живот. Продолговатый рубец был заметно светлее кожи Джисона и поблескивал в желтоватом свете лампы.       Чанбин помнит, откуда у Джисона этот шрам. Чанбин очень хорошо помнит, как сам его и оставил. Стоп. Воображаемый друг? О чём он...       Он обо мне, Со Чанбин. Но, ты же помнишь, ему нельзя знать о моём танце на раскалённых углях.       — Закрой рот! У меня никогда не было воображаемых друзей! — Выкрикнул Чанбин, отшвыривая пистолет в сторону. — Это уже неважно! Слышишь? Неважно! Зачем ты пришел, Хан Джисон? — Он подошёл вплотную к Джисону.       Он чувствовал это дыхание на своей коже прежде. Он чувствует его и сейчас. Обжигающее, смертоносное, горькое. Он уже знает, что это. Он дышит также.       — Я забираю Хёнджина. — Отчеканил Джисон, поглядывая за спину Чанбина. Джисон улыбается. Ему весело.       Он забирает твою игрушку, Со Чанбин.       — Нет, не так быстро. — Начинает паниковать Чанбин.       У него есть шанс вернуть своё. Вернуть Феликса. Вернуть то, что принадлежит ему по праву. Никто не в праве лишить его преимущества. Никто не в праве отобрать у него Хёнджина, который был так сильно ему нужен.       Так же сильно, как Феликсу.       — Чанбин, не мешай мне, ради Бога. — Джисон положил ему ладонь на плечо, — Иначе, ты будешь плакать.       Чанбин прыснул со смеху. Ради бога? Ради какого Бога? Его Бог всегда на его стороне. Чанбин его личный палач. Он делает то, что должен. Он не грешник. Он поступает правильно. Он наказывает плохих.       Скукотища. Хан Джисон — самодовольный ублюдок — думает, что сможет заставить его плакать. Смешно. Наивно. И бесполезно. Глупая угроза, которая звучит просто уморительно.       — Такая же угроза как и в школе. — Чанбин оскалился. — Не можешь ничего лучше придумать? — Он рассмеялся.       Он снова смотрит в эти глаза. Они снова окрашиваются красным. Они снова смотрят на Чанбина без страха, без уважения. Они смотрят на него равнодушно.       — В школе я говорил так из-за себя. — Джисон стал серьёзен, как никогда прежде. Он уверенно продолжил. — А сейчас я говорю так из-за любви.       — Любовь?       По щеке Чанбина покатилась слеза.