Исключение

             — Ты же знаешь, что у нас слегка, — Джисон тщательно подбирал правильное слово, — отстойные отношения.       Он закинул ноги на журнальный столик и откинулся на спинку кресла, покручивая связку ключей вокруг пальцев.       «Отстойные» — самое лучшее слово для точнейшего описания их взаимоотношений, казалось, ни одно выражение не в состоянии так правильно и ёмко объяснить всё то, что чувствовал Хан Джисон.       Ну, и Ли Минхо наверняка тоже.       — С чего я должен тебе помогать, Минхо-хён? — Игриво спросил Джисон и сдавленно хихикнул, чтобы не испортить такую прекрасную театральную постановку, где он, кажется, исполняет роль романтичного героя с трагической судьбой.       К слову, Джисон не должен помогать Минхо. Просто не должен. Они ведь даже не друзья, но Минхо хранит в душе светлую надежду на то, что Джисон имеет какое-то подобие чести и милосердия.       Надежда умирает последней, а ей на смену всегда приходит отчаяние.       Джисон, очевидно, не моральный урод, но и не святейший альтруист, который подставит грудь под град пуль, чтобы защитить кого-то.       Особенно, когда этот кто-то даже не выслушал его и не дал извиниться.       Прошлая встреча в деталях отпечаталась в воспоминаниях Джисона. Он это точно не забудет.       — Да, ты ведёшь себя как манипулятор. — Легкомысленно ответил Джисон.       По мнению Джисона, манипуляции — херня. Манипуляции, которые по мнению говорящего совсем-не-манипуляции-я-же-просто-попросил — херня в третьей степени.              С Джисоном тяжело не согласиться, но Минхо усердно старается.       — Я помогу тебе, если ты окажешь мне некого рода, — он сделал драматичную паузу, — услугу.       Как говорил отец Джисона, — смешной мужчина в прямоугольных очках с золотыми дужками, который каждый день удивлял сына новым причудливым галстуком — «Извлекай выгоду везде, где можно. А если нельзя — создай условия».       Только вот, Джисон никогда не знал своей матери. Если говорить честно, то он и не хотел. То что ценилось в семье Хан больше всего — это преданность и верность. Но, со слов отца, его мать ни первым, ни вторым качеством не обладала, а значит, для Хана интереса не представляла от слова совсем. Опять же, со слов отца, она была красивой девушкой, но Хан это уже заметил, когда в течение своих двадцати лет, он каждый день смотрел на себя в зеркало.       — Ты предлагаешь мне спасти твоего друга, который непонятно где. — Джисон повысил голос в охуевше вопрошающем тоне, — но к его исчезновению причастен Со Чанбин. — Хан медленно произносил каждое слово, выдерживая паузы, ожидая, что ответ придет к нему сам собой, — я разве похож на суицидника?       Хан Джисон непохож на суицидника от слова совсем. Джисон вообще не похож на человека, который полезет в пекло ради кого бы то ни было. Джисон оказывается умеет думать головой и здраво оценивать риски и выгоду и их соотношение, очевидно.       Влезть в заварушку с Чанбином, потому что его попросил Минхо — рискованно и до скрипящих зубов неоправданно.       Влезть в заварушку с Чанбином — само по себе занятие не из приятных и безопасных. Если вообще хоть что-то связанное с Чанбином, можно назвать приятным и безопасным.       — Деньги и влияние это очень круто. — Саркастично констатировал факт Джисон, — но разве я должен рисковать всем ради тебя? — Вопрос прозвучал надменно, как бы с издёвкой: «Посмотри на себя, а теперь посмотри на меня. Кто ты такой вообще?»       От Джисона другого и не ожидалось. Его душа была отравлена злостью и глубоким чувством обиды. Он не собирался падать в ноги к Минхо и просить прощения. Он попытался исправить ситуацию — у него не получилось. Остальное — теперь ответственность Минхо, потому что, как известно, тянуть всё на себе — дело неблагодарное.       Резонный вопрос от Джисона: А зачем это всё?       Получается, что незачем. Получается, что Минхо это вообще было не нужно, а раз ему не нужно, то и Джисону подавно. И начинается новый раунд в игре «Кому-больше-насрать» — соревнование, где нет победивших, есть только проигравшие.       — А, то есть ты теперь у нас Мать Тереза. — Сцедил сквозь зубы Джисон.       Джисон ненавидел наигранную добродетель. Джисон ненавидел, то как Минхо из кожи вон лезет, чтобы показать, какой он хороший и надежный друг. Джисон ненавидел, то как Минхо ведёт себя с другими — он внимательный, он защищает своих друзей и, вот, поступается принципами ради них. Джисон ненавидел, что Минхо не мог или не хотел делать то же самое для него.       Но больше всего Джисон ненавидел себя за неспособность отказать томному, слегка хриплому голосу на том конце провода. Даже после всего, что Минхо ему наговорил.              — Я попробую что-нибудь с этим сделать. — Ответил Джисон снисходительно, — но если я пострадаю ты сам будешь за мной ухаживать. — Последнее прозвучало как шутка, но Джисон как никогда был серьезен.       О да, делать из неудавшейся дружбы подобие экономических отношений — «У вас есть курочка, а у нас есть петушок. Пустите курочку на нашу улочку» — сомнительного качества — лучшая идея, которая когда-либо приходила в светлую голову Джисона.       Лучшая после решения познакомиться с Минхо.       Хан Джисон, прошу тебя, разберись со своей системой ценностей.       Джисон завершает звонок, тяжело вздыхает, откидывается на спинку кресла, достаёт электронную сигарету, делает долгую затяжку, выдыхает клуб дыма и сдавленно произносит:       — У нас есть дело.

***

      Феликс был уверен, что если рейс в Сеул перенесут, он возьмёт зажигалку и пойдет угонять самолёты. Или чего похуже — расплачется на плече у Чана.       Последние несколько дней он только и делал, что ходил с опухшими глазами и отёкшим лицом, голова болела. То ли от круглосуточных истерик (ЦНС предоставляет сервис высшего класса), то ли от количества мыслей, которые набились в голову так плотно, словно синтепон в жесткой подушке.              — Феликс, — робко позвал Чонин, пытаясь поймать его взгляд, — как ты себя чувствуешь? — Спросил Чонин будто не для того, чтобы узнать самочувствие друга, а скорее, чтобы проверить может ли Феликс ещё говорить.       Чонин признал, что в подобных условиях спрашивать такое — глупость чистой воды.       Даже дураку понятно, что Феликс чувствует себя паршиво. Но и Чонин не дурак.       Феликс признал, что он чувствует себя будто его сотню раз переехали фурой и выбросили в местную речку-вонючку. Озвучивать это Феликс конечно же не стал.       — Я в порядке. — Грустно улыбнувшись, ответил Ли.       Понятие "порядок" у Феликса крайне искажённое, но чувство, что он приносит только несчастье и проблемы, не позволяло жаловаться на всё случившееся. Не позволяло даже обвинить в этом Чанбина.       Потому что Феликс настаивал, что это его вина.       Конечно, чья же ещё?       Телефон завибрировал в заднем кармане джинсов. Феликс дрожащей рукой потянулся в карман, молясь всем богам, что не увидит там то самое имя.       На экране высветилось — "Хёнджин". Из груди Феликса вырвался сдавленный выдох, зажмурившись, он ответил на звонок:       — Хёнджин! Где ты? Ты в порядке? — Громко и суетливо заговорил Феликс в динамик.       Тишина. Феликсу показалось, что он услышал эхо от своего же голоса. Может быть, он уже начал бредить, может быть, это голоса в голове, может быть, что похуже. Ему мало было внутреннего голоса, который звучал как Чанбин, говорил те же слова, что и Чанбин, буквально был его личным воплощением Чанбина, запертым в черепной коробке.       Спустя минуту тишины он услышал хриплое:       — Феликс. Я прошу тебя, — Хёнджин замолчал, но, стиснув зубы, продолжил, — сделай то, что он просит.       Кончики пальцев онемели от страха, от непонимания, от такого Хёнджина. Он никогда не умолял, никогда не говорил с ним так. У Хёнджина всегда всё было под контролем.       Он никогда не выглядел странно или неловко. Он не подстраивался под окружающих, такое чувство, будто это они всегда подстраивались под него. Мир сам менялся по желанию Хёнджина, он не кто иной как творец, созидатель. Он в позиции главного, в позиции лидера. Он никогда не становился жертвой, никогда не пресмыкался перед другими.       Никогда.       До Чанбина.       — Он убьёт меня, Феликс. — Со сдавленным всхлипом сорвалось с губ Хёнджина.       Феликс был готов поклясться всем, что у него было, что голос Хёнджина превращался в физические ощущения. Феликс готов поставить на кон свою жизнь, но клянётся, что чувствует его боль сейчас.       Хотя бы не так сильно, как свою.       Он убьёт его. Феликс не сомневался.       Как бы сильна не была его рациональность, которая настаивала, что Чанбин — плохой человек. Как бы долго его не убеждали близкие, что Чанбин отравляет его жизнь. Он отравляет самого Феликса. Но Феликс ни дня не сомневался в Чанбине.       Никогда.       Он убьёт его. Чанбин не шутит, не блефует и не обманывает, он правда это сделает. Феликс знал с самого начала, что Хёнджину с ним рядом не место, что Феликс сделает ему больно.       Если не Феликс, то Чанбин.       — Твой друг захотел передать привет. — Смеясь, пояснил прокуренный голос на том конце провода.       — Что тебе нужно, Со Чанбин? — Зло проговорил Феликс, выжимая из каждой буквы сострадание и милосердие. Им здесь больше не место.       — А ты разве не понял?       Он всё понял.       Из громкоговорителя раздалось: "Рейс номер 473 Коломбо-Сеул отправляется через тридцать минут, просим пассажиров пройти на платформу номер 6".       Феликс понял — Чанбин мастерски перекладывает на него ответственность за жизнь Хёнджина. Не сказать, что Феликс и до этого не винил себя, но мысль о том, что самая очевидная просьба, настолько хорошо пряталась от глаз Феликса, не давала покоя.       Бывших так ещё никто не возвращал (точнее не обязывал вернуться). Молодец, Чанбин, десять баллов за оригинальность. Минус сто баллов за похищение Хёнджина, но спасибо, что он вообще ещё жив.       Воспоминания отозвались горьким привкусом меди на языке. Феликс хорошо был знаком с этим ощущением. Феликс знал, как нужно говорить с Чанбином, чтобы тот не торопился всадить пулю в голову Хёнджина. Но Феликс не был уверен, что Чанбин всё ещё такой, каким Ли его помнит.       — Чанбин, я сделаю всё. Только отпусти Хёнджина. — Мягко и с оттенком манипуляции в голосе сказал Феликс, обрывая подкатывающую истерику.       — Ты сейчас мне врёшь? — Знакомым разъярённым тоном потребовал ответа Чанбин.       — Нет, Чанбин ты же знаешь, я...       На том конце провода раздался звук выстрела.