Above the Law

                    Невозможно не признать тот факт, что я — в полной жопе.       И наиглавнейшей из моих проблем к этому часу является та, что я заперта в камере.       Долбанный Трэвис "Мать Его" Хэкетт запер меня в гребанной камере. Снова.       И нет, теперь все будет точно не как в тот раз. Ведь я убила их Кейли.       Кроваво-красная черта и просранное… что? Да хрен его знает что. Я все равно не подберу емкого определения творящемуся в моей голове пиздецу под грифом «Нездоровая привязанность к шерифу Норт-Килла». Точно не сейчас. Я даже не уверена, что слово «привязанность» — это то, что сюда подходит.       Похер, проехали.       И, для протокола, я считаю, что поступить так — было полнейшим мудачеством с его стороны. Ведь, например, я же не прикончила ни эту старую суку, его мать, ни его поехавшего папашу. Хотя, безусловно, могла бы. Но пожалела.       Не их, разумеется.       Какими бы травмирующими не были для него эти семейные отношения в роли вечного козла отпущения во всех их проблемах, я точно знаю, он бы не хотел для родителей такой участи. И уж точно не для Бобби. Милашки Бобби.       — Ты что, укушенная? Трээээвис!...       Если бы не истекающий кровью Райан, эта сцена бы гарантировала мне слезу умиления.       Теперь Райан — мертв, Крис — мертв, хрен знает кто там еще — много вероятно тоже.       А, ну и мне пиздец.       Могу лишь только прикидывать, конечно, но жить мне остается, полагаю, столько, сколько наверху займут споры старичел о том, кто именно из них удостоится чести всадить в меня пулю.       — Не вздумайте предпринять что-либо до моего возвращения. Я серьезно, Ма!       Отлично придумано, шериф-мудазвон. Как будто эта старая стерва хоть в грош ставит твои слова. Мне хватило двух минут того подслушанного разговора, чтобы понять, откуда растут ноги беспросветного пиздеца ака «проблемы с мамочкой» и большинства других у человека, самозабвенно преданного своей семье, сознательного и неравнодушного, рвущего свою задницу в который хер-там-сосчитай раз, чтобы прикрыть неблагодарные их. Лучший представитель ебанутой семейки. Уж точно не шесть лет подряд подвергавший каждое лето опасности своих и чужих детей Крис «Почему ты от них не избавился?» Хэкетт. Без шансов. В отличие от проеба с Кейли, тут я даже не буду сожалеть. Хотя это и не я его убила.       Но вот как так получается, что я все это понимаю, но при этом нахожусь в долбанной клетке?!       Все дело только в племяннице и любимой внучке?       Так-то не спорю, аргумент.       Или опасение, что я сдам Бобби, ведь пырнул Райана ножом именно он? Это «А». И по указке своего отца — это «Б».       Тоже аргумент.       Может, нападение в участке, угнанная тачка и просранное в нули такое хрупкое и с большим трудом протоптанное доверие?       Аргу… нет, ну а кто вообще первый начал?       Ладно, ладно, надо остыть и успокоиться. Ведь куда больше я злюсь на себя. И нет, совсем не потому, что не опередила его в соревновании «схвати первым дробовик». С пониманием, что я не могу причинить ему боль сознательно, по крайней мере, физическую, я раз и навсегда определилась еще в полицейском участке — по ощущениям вечность назад. Но вот что это была, блядь, за фигня? Не зарезать, не пристрелить (двойная возможность), но зато оставить наедине со старыми психами и куда-то свалить. Спасибо, блин нахрен, большое. И да, я все равно злюсь на себя. А на него по-настоящему — не получается. Потому что…       Ты ебнулась, Лора.       Вконец.       Хотелось бы верить, что виной тому трансформация в сраного оборотня и обратно за минуту, вывернувшая наизнанку не только тело, но и мозги. Но кого я обманываю. Все началось гораздо раньше. Целых два месяца полирования Стокгольмского (определенно, эта формулировка нравится мне еще меньше «нездоровой привязанности») синдрома во все концы, и вот он итог.       Класс. Просто класс.       Очень хочется вот прям с размаху приложиться лбом о прутья решетки, но перспектива получить нехилый удар током и, до кучи, отрубиться идет вторым пунктом в списке, чего бы я не хотела, что бы со мной произошло сразу за строчкой: сдохнуть от рук четы Хэкеттов.       Интересно, он хоть капельку огорчится, пока будет прикапывать мой трупик, в очередной раз заметая следы и прибираясь за своей чокнутой семейкой?       Вот бы не проверять.                     Шаги.       Эти я узнаю из всех.       Дверь открывается. К моим ногам летит какое-то серое аккуратно сложенное тряпье. Дверь закрывается.       Я даже не пытаюсь среагировать.       — Надеюсь, это вместо полотенца?       Ноль реакции.       — Или предполагается, что мне надо как-то иначе использовать нафталиновое платье твоей матери?       — Просто заткнись.       Отлично, полный откат до версии 24 июня. Что ж, однажды мы все это уже проходили. С той разницей, что теперь я способна различить ноты обреченной усталости за этой интонацией.       Он стоит полубоком, и красный цвет подвальной темницы отражает только половину лица.       И в этот момент, это, пожалуй, даже и к лучшему. Ведь, повернись он ко мне, посмотри на меня прямо, этим своим немигающим взглядом бездонно-черных глаз — без понятия, как смогла бы это выдержать. Потому что когда он делает так. Делал. Там, в участке. Я не знаю, но он словно утягивал меня в свою пропасть, заставляя затмевать такое здравое и правильное «как помочь Максу?» неистово щемящим «как мне помочь тебе?»       Звучит, должно быть, как полный бред. Но к чему нелепый самообман, к тому же, на пороге смерти? А это все еще он с приличной такой вероятностью. Так как то, что он припер мне платье своей мамаши, возможно, о ужас, даже не испросив ее разрешения, не значило ровным счетом ничего.       Я уже выяснила, что хорошему человеку тяжелее совершить дурной поступок, когда идеальный момент из адреналина и инстинкта самосохранения упущен, но это не означает, что он на него больше не способен, особенно под гнетом благих побуждений (в пользу тех, кто дорог) и пожеланий жильцов дома, хозяином которого он не является.       Но сдаваться рано. Сейчас, надо подумать, как завязать разговор. Нужно только придумать.       Тяну время, отвлекаясь на серую тряпку. Она вдруг тяжелее, чем должна бы.       Планшет.        У-у, двойные подарки.       Освещение здесь — до боли в глазах. Но я тыкаю в кнопку разблокировки экрана.       Тишину темницы нарушает лишь треск от долбанных ламп.       — Не надо тянуть.       — Прости?       — Просто сделай уже это. Но не они, пожалуйста, давай только не они?       А, вот, наконец, и тот взгляд, которого я боялась какие-то мгновения назад. Наверное, впервые он не способен увлечь меня. Хотя… ничто бы не смогло.       — Я говорю: возьми свой ебанный пистолет и спусти чертов курок!       — Хватит!       Всё, всё было из-за этого. Разъедающее чувство вины. Ведь это из-за моих поступков и решений Макс пострадал изначально. И желание, это всеобъемлющее желание исправить, загладить свою вину во что бы то ни стало перед человеком, за два месяца вдруг ставшим таким чужим и далеким, заглушившее все прочие доводы в пользу иного, будоражащего воображение сотрудничества, и заставившего совершать все то, что было совершено за минувшие сутки… Теперь всё, всё кончено.       Невольно мой взгляд вновь опускается к фото растерзанного трупа на деревянных помостах.       Мое решение. Блядь. Это всегда мои решения. Потому что плюшевый мишка-добряк Макс Бринли в конечном итоге всегда и во всем слушается тупую расчетливую суку Лору Кирни, пожелавшую закончить эти отношения на обязательной ноте избавления от проклятия. И желательно побыстрее. Удобной ценой жизни какого-то мудака, желавшего видеть нас самих мертвыми.       Ну, получи сполна. Теперь-то уж эти отношения закончены наверняка. Как и еще многие жизни. Когда ты сама - явно лидируешь в списке самых ненавистных людей у старшего брата того мудака.       Блядь.       Несмываемый груз. Навсегда. Сколько бы это всегда не означало в моем случае.       Как ты с этим живешь? Вернее, сможешь. Минус брат, минус племянница, возможно, племянник тоже. И все за один вечер. Пиздец.       — Быстрой не заслужила, да?       Я медленно оседаю на пол, приземляясь коленями на кусок долбанного платья.       — И что теперь?       Мне уже похер, что теперь. Но я хочу услышать его голос. Чужая боль способна приглушить мою.       Потому, черт, потому что, как же хотелось бы иметь право назвать ее не чужой.       — Не знаю. Пока не знаю.       Дверь открывается. Планшет исчезает. Платье остается. Срать на это всё.       Мне так жаль. Макс…       Мне так жаль.       Где-то на входе/выходе щелкает тумблер подачи электричества.       Шаги смолкают.       Я жду.       И еще.       И еще.       И еще.       И еще.       А потом резко протягиваю правую руку и мертвой хваткой вцепляюсь всеми пальцами в прутья решетки.       Искры, горелый запах, чернеющая плоть, мой, кажется, крик и спасительная темнота. Быстрее всепоглощающей боли.       Вот вы и опять вроде как не замарали до конца ручки, да, шериф Хэкетт?