Above the Law

                    — Она дохлая?       Хочется истерично заржать, но этому препятствуют: боль во всем теле, раскалывающая голова и, при попытке приподняться, вдобавок еще и тошнота.       — Сходи проверь, не нужна ли отцу помощь.       — Ладно, Ти.       И снова наедине. Как в старые добрые.       — А ты не говорил, что у твоего брата отличное чувство ю…       — Какого хера, Лора?! — он буквально выкрикивает по слогам: — Ты, мать твою, творишь!       — Серьезно? — я тоже начинаю заводиться. — Какого хера? Это ты МЕНЯ спрашиваешь? — и, насколько позволяет состояние нагловато, ухмыляюсь: — То есть, спрашиваете, офицер Хэкетт?       Я не знаю, зачем я это делаю. Да и провокация в никуда. А было время, когда бы это его обязательно взбесило. Ну, хотя бы самую чуточку.       — Встать сможешь?       Пожимаю плечами. Сейчас проверим.       Как я вообще оказалась на по… а, ну да.       Только сейчас замечаю, что дверь в камеру все это время открыта.       Но помогать мне, конечно же, никто не станет.       — Идем! И захвати одежду.       — Это — дерьма кусок.       — Лучше не усугубляй!       Не усугубляй? Да куда уж тут усугублять! Мы все уже так наусугублялись, что теперь и за век не разгрести.       Закидываю дурацкую тряпку через плечо и осторожно ступаю из камеры.       Первые шаги даются особенно тяжело. Затекло всё. Тело будто разваливается на куски. А о руке я вообще стараюсь не думать — темнеющий ожог выглядит не очень даже в этом слепом полумраке. Как по ощущениям — даже и говорить не стоит.       На выходе та же лужа воды, что встречала нас с Райаном при первом посещении подвала. Босая нога внезапно едет по гладкой поверхности, и я поскальз…       Его рука, ухватившаяся за меня где-то в районе поясницы, удерживает от нелепого падения.       — Спасибо.       Тепло, эти руки всегда такие теплые.       Ощущение моментально разбегается по коже мурашками.       Это вынужденное прикосновение невольно напоминает о другом, там, в участке, разбудившем меня после кошмарнейшей ночи. Я отшатнулась спросонья, но за мгновение до — я помню: ощущение было таким же невозможно приятным.       И поэтому так хочется прокричать не убирай!       Доля промедления, и со мной не остается ничего, кроме холода.       — Шевелись, — легкий толчок в спину. — И смотри под ноги!       Остальной путь до пункта назначения, оказывающегося ванной комнатой, проделываем молча. И хотя я, конечно, узнаю это место по вчерашнему забегу-преследованию по особняку, сама бы я точно не вспомнила дорогу.       Он заводит меня внутрь и усаживает на бортик ванны.       — Насколько сильно болит?       — Терпимо. Бывало и хуже, — дергаю головой, намекая на левый глаз. — Сам знаешь.       Он открывает кран и подносит мою руку под струю прохладной, но не ледяной воды, выше места ожога, позволяя воде стекать и обволакивать рану.       Как мы, оказывается, подкованы в оказании запоздалой первой помощи по электрическим ожогам, а?       Морщусь от болевых ощущений, хотя в целом, надо признать, под струей воды становится легче.       — Ты говорил, что не знаешь, что делать. Придумал?       Он напряженно буравит взглядом, двигая сомкнутыми губами из стороны в сторону. Такая привычная, давно знакомая мимика напополам с протяжным молчанием.       Завораживает ровно настолько, насколько бесит.       — Дай угадаю: отпустить — нельзя, пристрелить — жалко, и ты в хер не знаешь, что теперь со мной делать. Так?       — Я же говорил, что считаю тебя умной.       — Что ж, и полагаю, напрасно. С учетом… ну, всего.       Он выбирает промолчать.       — Ммм, не сочти за грубость, но ты случаем не ждешь, пока эту проблему за тебя не решат… сам знаешь? И тогда делов-то — дальше по отработанной схеме. Я, если честно, удивлена, что этого до сих не произошло.       — И что ты хочешь, чтобы я тебе на это ответил?       Да ничего, на самом деле. Я уже часов — не знаю, сколько там — вообще не хочу ничего.       — Они согласились, что пока будет разумным не привлекать лишнего внимания во время расследования.       Хмыкаю.       — Расследования, значит. Ну и кто же ведет это расследование, мне интересно? Ведь у вас там так много офицеров в участке. Офицер Сломанный стол, офицер Грязная папка, офицер…       — Кончай паясничать!       Нервы. Когда я нервничаю, я несу херню.       Раньше? Раньше было по-другому. Был Макс, присутствие которого не оставляло иной возможности, кроме как крепиться и демонстрировать силу духа своим примером. Другие нюансы. А сейчас… последние сутки меня изрядно потрепали.       — Или массовая бойня в детском лагере наконец привлекла внимание федералов?       — Ненадолго.       Почему-то не сомневаюсь, что так и будет. Интересно, что им там напарил доблестный слуга закона? Зависит от выживших, наверное. Если таковые вообще есть.       Блять, какое же это все дерьмо! Во всех смыслах. Ведь какая-то часть меня уперто хочет оправдывать его мотивы.       — Достаточно, — он отодвигает кран в сторону.       Ровно пятнадцать минут. Точно как по учебнику.       Впрочем, наверное, почему «как».       Осторожно накрыв рану сухим полотенцем, он тянется к заготовленному заранее бинту. Все движения аккуратны, но так… машинальны. Как если бы паковал предмет в коробку. Бережно, но безразлично.       В другой Вселенной, без грязной ванны, засохших кровавых пятен на полуголом, в обрывках нижнего белья, теле и угрюмо висящего в воздухе «кто кого больше ненавидит» смрадного напряжения, я смогла бы назвать момент… может быть, интимным. Не сексуально интимным, разумеется, просто личным.       И мне не нравится, что мне нравится думать об этом, скользя взглядом по его лицу и выцепляя каждую на нем черточку, пока он сосредоточен на своем занятии. Нормальные люди о такой херне не думают. Ну, может, и думают, но в фантазиях и мечтах. Не в реальности, в которой шутки, если они и начинались, давно закончились. Не в реальности, в которой один человек растягивает агонию другого, потому что не может пока договориться со своей совестью. Не, не…       Чтобы скрыть охватившее волнение, приходится пометаться взглядом по комнате. И рефлекторно дернуться от видения громадного силуэта в проеме, которого какими-то минутами ранее там еще не наблюдалось.       — Лора!       — Извини, — шепчу: — Он меня напугал.       — А, — тень усталости ложится на его лицо, и я вдруг понимаю, что он совершенно точно не спал уже… сколько? — Это Бобби. Он не причинит вреда.       — Я знаю.       Приблизиться Бобби пока не спешит, так и маяча на входе.       — Ты же больше не укушенная леди?       С улыбкой мотаю головой.       — С этим закончили, — поднимается. — Помойся, переоденься, и Бобби отведет тебя обратно.       Обратно. Ну спасибо, блять.       Хмурюсь:       — У меня рука забинтована, — машу ею перед его лицом в доказательство, как будто бы это не он только что старательно ее перевязывал.       — Зато левая нет. Как-нибудь справишься.       На этом старший брат оставляет меня в компании младшего, послушно повернувшегося спиной.       Отвратительное помещение, грязь, сплошное неудобство и дискомфорт — и я уже скучаю по душевым из участка. А когда-то они казались худшим из мест. Жизнь — та еще сука.       Мне все же удается хотя бы немного согреться под почти теплыми струями и потом впихнуться в всратую тряпку не по размеру, болтающуюся ниже колен.       Гадость.       — Все, можешь поворачиваться.       Бобби разглядывает меня с удивлением и недоверием, наверное, не понимая, почему чужая стоит в платье матери.       Не тороплю.       И не противлюсь, когда его ручища смыкается на моем плече, и мы начинаем обратное шествие к сраной темнице. Почему-то его присутствие меня совсем не пугает. И это, конечно, при полном осознании, что прикажи ему сейчас любой из старших родственников — и он свернет мне шею без колебаний.       — Ток — нет, — он заводит меня в камеру. — Но никогда не делай так!       — Ладно, — примирительно улыбаюсь, — больше не буду.       — Послушная леди. Хорошо.       Леди.       Это почти напоминает мне о…       Нет!       — Я — Лора. И смотри, — указываю на его перебинтованную левую руку в месте отсутствующего пальца, — у нас похожие повязки!       — Здорово, — он протягивает руку, едва касаясь моей, и, словно, что-то обдумывает: — Здорово!       Может, вспомнил, что ему нужно уходить, но любопытство удерживает на месте?       — Э, тут скучно, да? — он достает из кармана комбинезона и отдает мне замызганный буклетик, на поверку оказывающийся самодельным детским комиксом на несколько страничек.       Я бегло пролистываю цветные карандашные рисунки, на которых фигурирует тройка, очевидно, оборотней и еще одна, легко узнаваемая фигура в полицейской форме. Подпись автора в самом низу последней страницы: Калеб Х.       Бля.       — Спасибо, Бобби, это очень мило, — только бы не дрогнул голос. — И почему ты такой добрый?       Здоровяк с разумом ребенка. Накануне убивший человека и даже не осознающий, что вообще совершил. Но, в данном случае, это скорее благо. Да и как можно его винить?       Зато я точно знаю, кого можно.       Чувствую, как по венам вновь разливается волна ненависти по отношению к этим родителям — конченным мудакам. Может, все-таки стоило…       — Лора любит Трэвиса.       — А…? Я не… я… что?!       — Мало кто. Он хороший.       Ну да.       Конечно.       Хороший.       Черт.       Черт!       ЧЕРТ!       — Я знаю, — к сожалению.       Когда я остаюсь в одиночестве, я устраиваюсь поудобнее (поудобнее, блять!) на появившемся в камере за мое отсутствие подобии подстилки, игнорируя пока оставленный там же поднос с сомнительной булкой и пластиковым стаканчиком с водой.       Пальцы касаются бумажной страницы, но снова взять их в руки, когда уже знаешь о содержимом — решиться сложнее.       Что-то мне подсказывает, Калеб Хэкетт тоже не пережил той ночи.       Я его даже не знаю.       Но почему-то ужасно хочется пореветь.       Почему-то?       Вполне очевидное почему.       Ровно половина.       И столько лет усилий, труда, сокрытия преступлений и сделок с совестью. Теперь напрасно.       Я машинально пролистываю страницы, пока мое внимание вдруг не привлекает один фрагмент. Кажется ужасно знакомым. Будто бы я точно уже видела когда-то. Это место. Где же я могла бы его…?       Конечно!       В ночь аварии. Та странная разломанная клетка в лесу. И надпись на деревянной дощечке. Надпись: «Сайлас — мальчик-пес».       Вот ведь …!       Кому-то придется дать ответы! Много ответов!