Минус на минус

— Дилан. Э-э. Привет, да, это Райан. Слушай… ты, ну, не хочешь сходить… типа… кофе выпить?  Секундная заминка, шорох, шум проезжающих мимо машин. — Ух ты, кого я слышу… Райан. — Дилан воркующе тянет гласные, словно бы давая себе время подумать, но отвечает, пожалуй, раньше, чем Райан успевает мысленно проклясть самого себя и свою дурацкую затею. — Да, конечно, почему нет?  Вот так вот, легко и просто. И никаких тебе «ты что, Райан, ебанулся совсем? полгода прошло» или даже «а, Райан? какой еще Райан?». Как будто все это время Дилан только и делал, что ждал его звонка.  Они договариваются о месте встречи и прощаются, и все в такой абсурдно-непринужденной дружеской манере — словно они каждый день созваниваются, чтобы узнать, как дела и все такое. Словно не было шести месяцев молчания.  Райан откладывает телефон в сторону и вздыхает. Он правда не уверен, что поступил правильно, но пути назад больше нет — он будет выглядеть еще бóльшим долбоебом, если после этого перезвонит Дилану и скажет, что, мол, передумал. Раньше надо было; теперь уж никак.  Но, может, все будет не так уж плохо. По крайней мере, у них будет возможность сказать друг другу все, что они не успели сказать там, в лагере… там, в общем-то, все слишком смазано закончилось, да Райан и не помнит почти ничего, все какое-то замыленное, с потертыми краями. В голове яркими всполохами — мигалки полицейских машин и «скорой помощи». Его друзья в крови с головы до ног.  Где-то в промежутке между тем, как все закончилось, и тем, как они наконец съебались оттуда, он даже успевает продиктовать Дилану свой номер — и затем послушно записывает в телефонную книжку и его, Дилана, хотя даже не отдает себе отчета в этом; все будто во сне.  Потом неделя в больнице, и без того мутная и муторная, да еще и приправленная всевозможными медикаментами сверху; иглы, трубочки капельниц, пакетики с лекарствами — вот и все, что помнит Райан из того периода. Ранение заживает, голова заживать отказывается. Выбравшись из всей этой ситуации, он чувствует себя героем тупой видеоигры, одной из тех, где нужно нажимать кнопочки на скорость, чтобы герою башку не отхерачило. Ясность сознания начинает возвращаться к нему уже после долгих недель, проведенных в полицейском участке, и он чувствует легкую благодарность к копам за то, что все это время был, что называется, занят делом. Глядишь, если бы не их настырность, он бы попробовал проверить свою виртуальность, бросившись под машину или сиганув с многоэтажки. Так, чисто глянуть, есть ли у него еще две дополнительные жизни.  Но постепенно — очень медленно, — все заканчивается, и жизнь Райана, кажется, возвращается в прежнее русло. Дом, учеба, дом, редкие — и тщетные — попытки с кем-то пообщаться.  Родители перестают ломать комедию, изображая обеспокоенность, и Райан, право слово, вздыхает с облегчением — он чертовски устал выслушивать их вранье и отвечать на него тем же; почему бы просто не оставить его в покое…  Хотя какая-то его часть, похоже, не хочет, чтобы его оставляли в покое: несколько раз на неделе он находит себя посреди самых шумных вечеринок, тех, что бывают только у студентов, где много выпивки и курева, и все зажимаются по углам, точно подростки.  Ему эти вечеринки не нравятся — не только потому, что как-то дико, и слишком уж шумно, и совсем не его, но и потому, что нигде он не чувствует себя таким же лишним, как там, стоя посреди веселой пьяной толпы. У него и раньше были не очень хорошие отношения с социумом, а теперь и вовсе стали, ну… никакие.  Со всем уважением, но как можно серьезно относиться к людям, для которых невзаимность чувств одногруппницы является главным предметом трагедии их жизни, когда вы с друзьями провели целую ночь, пытаясь спасти свои шкуры от цепких лап, типа, гребаных оборотней?  Пережитый опыт заставляет Райана невольно тянуться к обществу и к людям в попытках избежать зловещего одиночества, и пережитый же опыт простирает между ним и всеми остальными такую огромную пропасть, что по ту сторону даже горизонта не видно. Кто-то кричит ему с противоположного берега, но крики уносит ветер, и слишком темно, чтобы что-то разглядеть, а из зияющего отверстия лезут твари с длинными когтями и скользкими языками — его сны-кошмары.  Он не ходит к психотерапевту, потому что не понимает, как должен разговаривать обо всем случившемся с кем-то, кто при этом не присутствовал. «Слушайте, да, черт, кажется, у меня ПТСР после того, как меня и моих друзей чуть не прикончила одна клыкастая семейка. Половину из членов этой семьи пришлось убить, потому что иного варианта не оставалось: либо мы, либо они. Совсем забыл сказать: я был очень близок с отцом семейства и с его детьми; да, славные были ребята, жаль, что так вышло. А вы когда-нибудь работали с теми, кто болел ликантропией? Что говорите? У вас такого в практике еще не было? Ох, какая неожиданность. А нож вам под ребра вонзали хоть раз? Тоже нет? М-да, о чем бы таком нам с вами поговорить. Может, о погоде?» Просто, блядь, смешно. Поэтому он приходит всего раз: чтобы пожаловаться на одолевшую его бессонницу и выпросить рецепт. Психотерапевт ради приличия пытается вывести его на диалог, узнать, как он выражается, «откуда у этой бессонницы ноги растут», но Райан только непонимающе моргает в ответ, строя из себя идиота. Минут через двадцать психотерапевт все-таки устает разговаривать сам с собой и отпускает его.  Снотворное помогает… ну, то есть, первое время — точно. Потом кошмары возвращаются, и таблетки Райан злобно высыпает в унитаз — потому что понимает, что иначе сожрет их все разом. Он не уверен, что исход будет летальным, но проверять ему не хочется… в основном потому, что от мысли выжрать остатки таблеток и все равно остаться живым ему становится до нелепого грустно.  Можно, конечно, попробовать выбрать время, когда Майки — его соседа — не будет дома, но все равно — мало ли что? Он не хочет снова проснуться на больничной койке и увидеть серые лица родителей рядом. Тогда-то ему точно психбольницы не избежать… а может и еще хуже — заставят его домой вернуться. Нет, спасибо, он и так едва оттуда вырвался. Время от времени он задумывается о своих бывших коллегах. Как они теперь? Чем занимаются? Так же ли им тяжело тащить это все, как и ему?  Он не отваживается ни позвонить, ни написать отчасти потому, что боится оказаться одним-единственным, кому это дается настолько трудно. Здравая часть его сознания говорит, что это невозможно, потому что в ту ночь они все пережили много разного дерьма… и нет такого, что кому-то было лучше, а кому-то хуже. Так что почти наверняка они тоже продолжают об этом думать. Может быть, кому-то из них снятся кошмары, а кого-то мучает чувство вины. Но он не проверяет.  За лето он почти ни с кем не успел подружиться, и это не то чтобы удивительно — он знает, какое впечатление производит на окружающих, вечно угрюмый и мрачный, снимающий наушники только во время мероприятий с детьми. Все-то, вроде как, сдружились, привыкли, даже полюбили, — а он до самого конца так и оставался стоять особняком. У него где-то были контакты Эби и Кейтлин, но он даже не представляет себе, как они отреагируют, если он вдруг напишет или — еще хуже! — позвонит. Недостаточно они были близки, чтобы вот так внезапно и беззастенчиво объявиться в их новой жизни.  И только когда он думает про Дилана, сердце заходится чуть быстрее — даже забавно ощущать нечто подобное после долгих месяцев онемения.  Он пытается вспомнить его в мельчайших подробностях, и первые несколько секунд ему кажется — забыл, помнит только имя, и становится как-то совсем горько, совсем обидно. Но потом сознание вслед за именем достраивает и весь остальной его образ: забавная сутулость, присущая в той или иной степени любому высокому человеку, развязная покачивающаяся походка, широкая улыбка — он всегда улыбался, заставляя (может, даже специально) считать себя поверхностным и легкомысленным, — вечная дурашливость — дети его за это любили, отлипнуть не могли, даже когда пришло время прощаться.  Райан не выделял его из прочих вожатых, относился так же, как ко всем, — то есть никак, — и хотя временами он ловил на себе его долгие взгляды, он никогда над этим не задумывался. Много кто смотрел на него с интересом — с таким, с каким обычно смотрят на дикое и потенциально опасное животное. Страшно, руку подносить боишься — а вдруг по самый локоть откусит? — но все равно пялишься, потому что природное любопытство ничем не заглушить.  И только тот вечер, плавно перетекший в кровавую ночь, расставил все по своим местам.  Воспоминания путаются, как наушники в кармане, но Райану упрямства не занимать; он все равно находит в этом клубке все, что ему нужно: неуместные шутки, неловкий флирт, перебранки, заканчивающиеся добровольной капитуляцией одного из них, внезапные разговоры на личные темы.  И их поцелуй — самый желанный и самый короткий за всю его жизнь. Райан невольно улыбается, когда вспоминает, как Дилан уселся потом обратно, одновременно и смущенный, и довольный произошедшим.  Кажется, они и правда… неплохо ладили тогда.  Райан размышляет об этом — и вдруг обнаруживает, что уже вертит телефон в руке. Ничто в нем не противится мысли набрать номер Дилана, — а какая-то его часть и вовсе желает этого, желает снова услышать этот голос, — и он быстро листает контакты до нужного, так быстро, чтобы не успеть струсить. Это как в холодную воду прыгать — главное не думать слишком долго, иначе никогда не решишься.  Он решается — и в итоге в субботу, около полудня, стоит возле кафе, рядом с которым они договорились встретиться, вертит телефон в руках, то и дело поглядывает на время. В 12:01, когда Дилан опаздывает на целую минуту, Райану приходится приложить немало усилий, чтобы остаться ждать, а не сбежать, трусливо поджав хвост.  Небо затянуто черными тучами — уже не первую неделю, по правде говоря, — и какое-то время Райан стоит, пялясь вверх с отсутствующим выражением лица. Он почти подпрыгивает на месте, когда чужая ладонь ложится на его плечо.  — Ой, прости, — говорит Дилан, быстро одергивая его руку, — не хотел тебя напугать.  Райан качает головой и — против воли — улыбается, глядя на чужую полу-улыбку, неловкую и виноватую.  Дилан в скинни-джинсах и серой толстовке с логотипом «New York Knicks», но все остальное, кажется, точно такое же, как было летом, — привычная сутулость, растрепанные волосы, едва заметный огонек озорства в глазах. Пару секунд они зависают, глядя друг на друга так, будто не могут поверить своим глазам; потом Райан кивает на принт на чужой толстовке и категорично заявляет:  — «Бруклин Нетс» уж получше будут.  Дилан шумно фыркает, закатывает глаза и в красках принимается пояснять, почему такие вещи могут говорить только те люди, у которых напрочь отсутствует вкус. Райан даже не думает обижаться — в словах Дилана больше насмешливого дружелюбия, нежели настоящей критики.  Они устраивают небольшую перебранку, пытаясь разобраться, какая из нью-йоркских команд все же лучшая, и это немного снимает напряжение между ними.  — Ладно, мир, — в конце концов говорит Райан, поднимая руки ладонями вперед, и Дилан улыбается в ответ.  Они наконец заходят в кофейню. Пахнет кофе и пряностями, откуда-то издалека доносится местное инди; в остальном местечко довольно тихое, народу немного. Они занимают столик у окна — Райан кидает неприязненный взгляд на собственное отражение, — и Дилан интересуется, что он будет пить. — Закажи что-нибудь на свой вкус, — отвечает Райан, пробежавшись взглядом по меню — сплошь незнакомые названия незнакомых напитков.  Когда к их столику подходит официант — молодой парень с густой ухоженной бородой, похожий на типичного хиппи, — Дилан диктует ему заказ. Все это звучит как набор безумных слов, поэтому Райан не встревает. Он слишком редко бывает в заведениях подобного рода. — Почему это место? — спрашивает он, провожая официанта задумчивым взглядом.  — Есть несколько объективных и очень уважительных причин, но основная: здесь дешево. Это важно, когда ты студент. Райан понимающе ухмыляется.  — Ну, а остальные?  — Хороший кофе. Вкусная еда. Близко к моему дому.  Райан кивает в ответ. Исчерпывающе.  Официант приносит им их заказ — два высоких прозрачных стакана с чем-то, похожим на капучино, посыпанный сверху ярко-красной крошкой, и несколько кусочков пирога. Райан поднимает удивленный взгляд на Дилана, но ничего не говорит.  Дилан пожимает плечами в ответ:  — Решил, что тебе стоит подкрепиться. Выглядишь… не очень. Надеюсь, ты… простишь мне такую вольность. Угощайся.  Райан фыркает: — Да ты просто мастер комплиментов. Дилан театрально кланяется, не сходя с места. Райан снова смотрит на пирог. Сам он редко позволяет себе нечто подобное, обычно в таких местах он ограничивается простым черным кофе, совсем слегка подслащенным и, конечно же, без молока. Но сегодняшний день, видимо, неофициальный день экспериментов, поэтому он пожимает плечами и с помощью вилки отламывает кусочек пирога. Дают — бери. Какое-то время они едят в молчании, кидая взгляды друг на друга и за окно. Затем Райан спрашивает:  — Как там наши? Ты общаешься с кем-нибудь?  — О, ну… — Дилан оживляется, цепляясь за новую тему, трет лоб большим пальцем, — вообще-то я… понятия не имею. Единственная, с кем я продолжаю поддерживать связь вне лагеря, — это Кейтлин. Да и то… не то чтобы часто. Так, пишу ей иногда, чтобы узнать, что лучше подарить девчонке на день рождения, например.  Райан старается игнорировать острое чувство разочарования, зародившееся где-то посреди грудной клетки.  — У тебя есть девушка?  — По-твоему, любая девчонка в моей жизни — моя девушка? — насмешливо спрашивает Дилан, приподнимая бровь. — У меня трое сестер, Райан.  Райан чувствует, как вспыхивают щеки; мучительное чувство стыда разливается по всему его телу, током отдаваясь в кончиках пальцев. Надо же так глупо попасться…  И ведь Дилан специально преподнес это все таким образом! Ну, то есть Райан не может утверждать, даже глядя на его самодовольное выражение лица, потому что оно у него всегда такое, но… но Райан почти уверен, окей? Он почти уверен, что все это было подстроено заранее, чтобы раскрыть его жалкую ревнивую сущность.  — Как-то это все по-сексистски звучит, — говорит он — по большей части ради того, чтобы отвлечь внимание от своей смущенной физиономии. — Чего?  — То, что ты обращаешься к Кейтлин по поводу подарков для своих сестер. Как будто у девчонок один вкус на всех.  Дилан фыркает:  — Я обращаюсь к Кейтлин не потому, что «она женщина и знает, что может понравиться другой женщине», а потому, что она — самый умный, рассудительный и адекватный человек в моей жизни. Если бы таким человеком был мужчина, я бы писал о своих сомнениях ему. Но мужчины, к сожалению, не бывают умными, рассудительными и адекватными. По крайней мере, одновременно. — Ладно, это имеет смысл.  Дилан делается еще более самодовольным, и Райан закатывает глаза, видя это.  — Ну так что? — спрашивает Дилан. — Ты-то с кем-то общаешься?  Райан морщится, опуская взгляд в стол:  — Нет.  Ему почему-то стыдно признаваться в этом вслух, как будто… как будто это делает его неправильным, обличает его гадкую природу. Но, когда он поднимает взгляд на Дилана, то встречается только с пониманием и тоской в глазах напротив. Потом Дилан моргает — и привычная расслабленная безмятежность возвращается во все черты его лица, наваждение спадает.  — Почему ты… — начинает Райан и тут же запинается, не понимая, как продолжить.  — Что? — Дилан поднимает взгляд от своего стакана с остатками кофе.  — Ну… ты не подумай ничего, просто странно. — Райан пожимает плечами и старается не обращать внимание на то, насколько дерганым вышел этот жест. — Типа, ты… э… раза три спросил у меня мой номер. А потом не позвонил.  — О, — говорит Дилан. И замолкает, заводя руку за голову. Райан с удивлением видит, как дергается его плечо — так же нервно, будто это не Дилан, а его чертово отражение. Он не успевает задуматься об этом, потому что отвлекается на чужие слова: — Я не знаю. У меня правда нет ответа… на этот вопрос. Мне кажется, я тогда больше на адреналине за тобой бегал. Особенно утром, когда все закончилось. Потому что… блядь… я, честно, почти не помню как минимум… месяц после этого всего.  Райан молчит, потому что откровение получается чересчур шокирующим. То есть… конечно, логично предположить, что им всем было по-своему плохо после того, что они пережили. Но Райан и представить не мог, что чей-то опыт может быть настолько похож на его собственный. Когда молчание затягивается, Райан выдавливает из себя тихое:  — Я тоже.  Впервые за свою жизнь он жалеет о том, что давным-давно бросил курить, ведь как хорошо было бы сейчас задушить все эти мерзкие чувства никотином.  Он поднимает голову и сталкивается взглядом с Диланом. Тот не удивлен, но глубоко и мрачно задумчив, и на этот раз его настроение не сменяется за секунду. Когда он моргает, взгляд его остается таким же тяжелым. — Тогда ты понимаешь, о чем я, — говорит он; его голос теряет всякий цвет, привычную живость, и он сам, заметив это, слегка смущается. — А потом было уже неловко звонить. Я был… не слишком уверен, что ты… ну… достаточно заинтересован во мне, чтобы не забыть меня по возвращении домой.  — Получается, я, типа… смог тебя удивить вчерашним звонком?  — О, ты даже не представляешь, насколько, чувак. — Дилан тепло улыбается, глядя ему в глаза.  Райан смотрит на его улыбку и в очередной раз гадает, каким же образом такой веселый и дружелюбный человек, пройдя через ад, смог сохранить эту свою способность так очаровательно улыбаться. Чудеса, не иначе.  Они еще немного болтают, доедая остатки пирога и провожая прохожих за окном бессмысленными взглядами. Дилан интересуется его жизнью, и Райан рассказывает ему — в общих чертах, не слишком углубляясь в подробности… возможно, потому, что и углубляться особо не во что — его жизнь от начала и до конца состоит из учебы.  К его удивлению, когда Дилан начинает рассказывать о себе, его рассказ почти полностью повторяет его собственный рассказ: дом, учеба, дом, редкие вылазки в люди в попытках найти себе место.  — Странно, да? — задумчиво произносит Дилан, пялясь на фонарный столб за окном.  — Что?  — Пережить то, что мы пережили, а потом вернуться и продолжить жить, как ни в чем не бывало.  — Да уж. Пиздец как странно.

ɤ

В кофейне они проводят около… часа? двух? Райан не может даже вообразить себе, сколько времени прошло с того момента, как они переступили порог, — это одновременно ощущается и как очень мало, и как очень много, и они оба будто бы варятся в чем-то вязком и тягучем наподобие патоки; даже двигаться становится тяжелее, даже музыка играет будто бы на одной и той же зацикленной ноте.  Диалог идет тяжело… возможно, потому, что они давно не виделись и им надо заново друг к другу привыкнуть, а возможно, потому, что за эти долгие шесть месяцев они оба разучились общаться с другими человеческими существами.  Но отчасти еще и потому, — и Райан спохватывается на этот счет слишком поздно, — что здесь, в этом месте, они никак не могут быть откровенными до конца. То и дело им приходится ждать, когда оказавшиеся рядом с их столиком люди уберутся куда подальше, понижать тон, подбирать нелепые метафоры и эвфемизмы, переглядываться, мол, ну ты же понял, что я имею в виду. А есть такие вещи, о которых в присутствии посторонних невозможно говорить в принципе, и это заметно мучает их обоих.  К концу их встречи Райан расстраивается, что пригласил Дилана именно в кафе, а не… куда-либо еще, где обстановка была бы располагающей к более искреннему и откровенному диалогу. С другой стороны, куда бы он мог пригласить его спустя полгода молчания — к себе домой? До чего нелепый вариант. Как бы это выглядело вообще?  Они оба становятся вялыми и притихшими к тому моменту, когда приходится заплатить и покинуть кофейню. Райану хочется — просто пиздец как хочется — спросить, встретятся ли они снова, потому что, несмотря на легкую нотку неловкости, общаться с Диланом оказывается очень здорово… как и с любым человеком, который понимает тебя, потому что пережил то же самое. Типа… что может сильнее повлиять на взаимопонимание между ними, чем тот факт, что они оба за одну и ту же ночь побывали в шкуре оборотня? Это, блядь, не один и тот же любимый цвет или типа того. Но он не спрашивает, боясь показаться чересчур навязчивым и нуждающимся, и Дилан, к его огорчению, молчит тоже.  Они выходят из кофейни с одинаково мрачными выражениями лиц и на пару мгновений зависают, теряются, не зная, что сказать. Это, типа, что, все? Они теперь просто разойдутся и никогда больше не вспомнят друг о друге? Они проебали единственный шанс наладить связь? Так, что ли, получается?  Райан сжимает ладонь в кулак и делает несколько тихих вдохов и выдохов, чтобы настроиться на прощание. Он почти уверен, что сегодня они видятся в последний раз, и, что ж, если это и правда так, он хочет, по крайней мере, оставить хорошие воспоминания о себе… насколько это возможно.  Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не произносит ни слова — его отвлекает странный звук. Дилан слегка вздрагивает, пытаясь взглядом отыскать источник. Прозрачная капля падает ему на лоб и скатывается на кончик носа — Дилан скашивает на ней глаза.  — Дождь начался, — говорит он и выглядит до того глупо, что с губ Райана срывается истеричный смешок.  Дилан выглядит удивленным и тоже тихо хихикает, и какое-то время они так и стоят на месте, пялясь друг на друга будто бы в ожидании чуда.  За пару минут дождь превращается в настоящий ливень, — капли с силой отскакивают от навесов кофеен, крыш машин и асфальта, — за завесой воды, похожей на гребаный водопад, ничего не видно. Они синхронно делают шаг назад.  — Идем ко мне, — говорит вдруг Дилан — и из-за окружающего шума Райан первые пару секунд думает, что ему послышалось.  — Что?  — Я же говорил, что живу недалеко отсюда, — Дилан повышает тон голоса, чтобы перекричать ливень, — переждешь у меня это стихийное бедствие.  — Хорошо, — говорит Райан, пытаясь скрыть удивление.  Ему одновременно и радостно, и боязно, но других вариантов нет: добираться до своего собственного дома ему бы и правда пришлось гораздо дольше, он бы весь вымок до нитки и обязательно простудился. Так что, когда Дилан хватает его за руку и тащит за собой, Райану остается только натянуть капюшон поглубже и опустить голову, чтобы дождь не лил в глаза. 

ɤ

Дилан не соврал: они на самом деле добираются до его дома за считанные несколько минут бодрыми перебежками. С них течет так, будто они одетые побывали в открытом море и так и вышли, в чем были, на берег, — их путь можно проследить по мокрому следу, который они оставляют в холле, лифте и коридорах.  Дилан открывает дверь квартиры ключом и пафосным жестом пропускает Райана вперед. Они останавливаются в прихожей; Райан разглядывает — насколько может — квартиру, Дилан разглядывает, судя по всему, Райана.  — Ох, — говорит он и, почесав в затылке, озабоченно хмурится, — я принесу сухие вещи, чтобы ты мог переодеться и… не умереть от переохлаждения. Ванная вот здесь.  Райан кивает. Все это неумолимо быстро переходит допустимую грань неловкости между ними, но он старается не обращать внимания на зудящее где-то на задворках подсознания «ты должен уйти прямо сейчас и никогда больше не возвращаться». Он не должен. Единственное, что он точно должен, — так это переодеться и выпить чего-нибудь горячего с позволения Дилана. Он проходит в указанную дверь.  В ожидании, когда ему принесут вещи, Райан рассеянно разглядывает ванную. Ничего необычного, все как у всех: ванная с цветастой шторкой, коврики для ног на полу, куча грязной одежды в корзинке, на полочках над раковиной — всякие средства для умывания и ухода за кожей. Все это не выглядит как типичное нагромождение вещей в квартирах, где обитают сразу несколько человек, — как в его собственной, к примеру, — так что Райан делает вывод, что Дилан, скорее всего, живет один здесь.  Он опирается руками о раковину и бессмысленно смотрит на свое отражение в зеркале. Его рука взметается раньше, чем он успевает сообразить, что делает; он открывает один из шкафчиков, как какой-нибудь любопытный мальчишка, сующий нос не в свои дела, и замирает от удивления. Ему открывается вид на несколько рядов оранжевых баночек с таблетками, и он поворачивает некоторые из них, чтобы посмотреть названия. Антидепрессанты, успокоительные, противотревожные. Блядство. Он едва не роняет одну из них, когда слышит стук в дверь и тихое «хэй» по ту сторону. Кровь стучит в ушах так громко и гулко, будто его застали на месте преступления. Стараясь не шуметь, он закрывает дверцу шкафчика и подходит к двери.  — Я кое-что выбрал для тебя, — сообщает Дилан, просовывая руку с охапкой одежды в приоткрытую дверь. — Мокрые вещи можешь повесить на батарею или типа того… ну… короче… чувствуй себя как дома, ок? Я пойду… э-э… чай сделаю пока.  — Спасибо, — бормочет Райан.  Когда дверь закрывается, он тихо вздыхает и проводит ладонью по лицу. Ну ты и мудак, конечно, думает он, пересекаясь взглядами со своим отражением — каким-то кривым и перепуганным.  Он снимает с себя мокрые шмотки, вешает их на теплые батареи, как ему было велено, и переодевается в сухое — футболку с принтом «Blink-182», чуть великоватую для него, и простые штаны с завязками. То и дело он слегка тормозит, потому что выкинуть из головы увиденное оказывается слишком сложно, и выходит из ванной только тогда, когда понимает, что задерживается уже неприлично долго.  — Дилан, — тихо зовет он.  — А? Я здесь, — отзывается тот.  Райан идет на звук его голоса и оказывается на кухне, довольно просторной и светлой, с широким окном, приличным кухонным гарнитуром и высокими стульями нежно-голубого цвета, такими, какие обычно бывают в барах и клубах. — Я приготовил чай с лимоном, — сообщает Дилан и, обернувшись через плечо, окидывает его критическим взглядом. — Вроде неплохо сидит, м-м?  Райан опускает взгляд, одергивает футболку и равнодушно пожимает плечами:  — Да норм. Спасибо.  Он смотрит на Дилана, на его склоненную голову, устало опущенные плечи, и никак не может перестать думать о тех таблетках; ему становится до того неловко, что он, наткнувшись взглядом на учебник по физике, зарывается в него с самым заинтересованным видом на свете.  — Увлекательно? — спрашивает Дилан, с шумом отхлебывая чай.  — Что?  — Читать текст вверх ногами. Райан глупо моргает. М-да, карьера шпиона для него явно навсегда закрыта…  Он переворачивает учебник так, как надо, и даже пробегается взглядом по паре строчек, но смысла их не улавливает — то ли тема слишком сложная, то ли он слишком рассеян, чтобы вникать. Сдавшись, он убирает учебник в сторону. Дилан иронично вскидывает бровь, наблюдая за ним.  — Так у тебя, получается, нет соседей? — спрашивает Райан, пытаясь хоть как-то замять свое странное поведение.  — О, ну… — Дилан жмет плечами, — а психические расстройства за соседей не сойдут?  Райан невесело фыркает. Дилан, чуть улыбаясь, протягивает ему его кружку.  По приглашению Дилана они перемещаются из кухни в гостиную. Райан делает несколько глотков горячего чая, чувствуя, как по всему его телу тут же начинает разливаться тепло, и ставит кружку на кофейный столик.  Они на двадцать пятом этаже, так что он подходит к окну и останавливается, чтобы посмотреть за стекло — на приевшийся серый пейзаж с нестройными рядами небоскребов. Он не замечает, в какой момент Дилан успевает подкрасться к нему и встать рядом, так что едва не вздрагивает, когда боковым зрением видит движение. Но Дилан просто стоит, глядя туда же, куда смотрел он сам, и Райан отводит взгляд.  — Тебе никогда не хотелось просто… уехать отсюда? — спрашивает он, потому что может поклясться: однажды это обилие высоток сведет его с ума… ну, типа, окончательно, окей?  Дилан вскидывает брови, по-прежнему не глядя на него. — В последний раз, когда я поддался такому искушению, я чуть не умер из-за пары-тройки голодных оборотней. Райан вздыхает, на секунду прикрывая глаза. В сознании ярким флэшбэком вспыхивает Дилан, лежащий на полу радиорубки, рука вся в крови, и его одежда, и пол… Райан почти может услышать, как Дилан кричит, приказывая ему отрубить его запястье. Боже, неужели это было на самом деле?  Райан опускает взгляд и смотрит на запястье Дилана — целое, невредимое. Его могло бы и не быть сейчас, поддайся он тогда панике и чужим мольбам.  Рука Дилана вдруг раскрывается ладонью вверх, и Райан, не до конца понимая, что делает, вкладывает в нее свою собственную, медленно переплетая их пальцы. Он будто бы видит все это со стороны, но ощущение чужой теплой кожи рядом со своей возвращает его на землю. Он и понять ничего не успевает, когда Дилан вдруг настойчиво толкает его спиной к стене. Он вглядывается в его глаза пару мгновений, прежде чем прижаться губами к его губам; Райан, не раздумывая, — будто только этого и ждал, — тут же льнет ближе, обвивает шею руками.  Поцелуй получается требовательным, жадным и каким-то совсем уж отчаянным, будто бы это последний поцелуй в их жизни, будто жить пять минут осталось. Они почти не отрываются друг от друга, разрывают поцелуй только для того, чтобы наполнить легкие кислородом.  Руки у Дилана мягкие и теплые, и Райан чувствует бегущие по коже мурашки, когда тот забирается под футболку, чтобы скользнуть ладонями по бокам и аккуратно обвести выступающие ребра кончиками пальцев. Он так давно не подпускал к себе никого, так давно не позволял касаться своей кожи, так давно не ощущал биение чужого сердца под кончиками пальцев, что сейчас, когда все это происходит на самом деле, хочется взвыть от переполняющих эмоций, хочется ухватиться и никогда не отпускать. По-прежнему не разъединяясь, сталкивая все на своем пути, они добираются до дивана и падают на него. Трясущиеся от напряжения руки не слушаются, молния на джинсах заедает, Райан сдавленно матерится сквозь зубы; Дилан тихо и нервно хихикает ему в шею, прекращая вылизывать чувствительную кожу рядом с ключицей только для того, чтобы помочь справиться с джинсами, хотя у самого пальцы не гнутся и не слушаются.  На какое-то мгновение время словно бы останавливается — «тогда» и «потом» исчезают без следа, остается только «сейчас», — и все вокруг перестает иметь значение; есть только они, их тихие стоны-всхлипы, наполняющие собой пространство квартиры, горячее сбивчивое дыхание и касания — кожа к коже.  Движения дикие, сумасшедшие, быстрые, но в том, что они делают, не ощущается ни обычной человеческой страсти, ни даже желания удовлетворить свои потребности; это лишь попытка почувствовать рядом с собой хоть кого-то живого, попытка заново научиться дышать.  Дилан цепляется рукой за его плечи, впивается пальцами в тонкую ткань футболки, Райан утыкается лицом в его шею, вдыхая запах его тела, не желая отстраняться. Они продолжают держать друг друга, даже когда удовольствие застилает глаза, а на обратной стороне век мелькают яркие всполохи, продолжают держать друг друга, будто их физическая связь — это единственная связь с этим гребаным миром, единственное, что способно удержать на земле.  Несколько минут они лежат в объятиях друг друга, пытаясь восстановить сбитое дыхание и сердечный ритм. Затем Райан неохотно поднимает голову с чужого плеча и садится. Дилан приглаживает растрепавшиеся волосы ладонью. — М-да, — говорит он, окидывая их одежду веселым взглядом, — похоже, нам снова надо бы переодеться.  Райан хрипло смеется в ответ:  — Прости.  — Ну что ты. Мы оба виноваты.  Дилан подмигивает и совершенно глупо играет бровями, и Райан закатывает глаза, но все равно не может сдержать улыбки.  На этот раз он даже не уходит в ванную, чтобы переодеться, снимает футболку там же, где и сидит, — какой смысл и дальше пытаться что-то прятать, когда между ними произошло… словом, ну, то, что произошло?   Дилан молча уходит, стягивая футболку на ходу, и пару раз Райан видит его голую бледную спину, мелькающую в дверном проеме, должно быть, спальни. Как жаль, что мы не дошли до того, чтобы раздеться, думает Райан. Было бы неплохо посмотреть на него поближе… Когда Дилан возвращается к нему уже переодетым, Райан сидит, уткнувшись в полупустую кружку с остывшим чаем. Он уверен, что его попытки не показывать собственного интереса только привлекают еще больше внимания, но не придумывает ничего лучше.  — Эй, давай я заново заварю, — говорит Дилан, протягивая руку за кружкой, — этот уже остыл.  Райан провожает Дилана взглядом и переодевается в новую футболку с каким-то принтом, выцветшим, но все еще довольно жутким.  Он думает о том, что за всю свою жизнь не переодевался столько раз за один и тот же день, а потом думает, что любой другой здравомыслящий человек на его месте уже давно поблагодарил бы за гостеприимство и ушел, чтобы не выглядеть нагло; и, честно, он и правда хочет поступить именно так… но потом Дилан возвращается обратно с двумя кружками горячего ароматного чая и укладывает голову ему на колени, так просто, будто они каждый день это делают.  Глядя на него, задумчиво улыбающегося, сверху вниз, Райан решает хотя бы раз в жизни перестать задавать бесполезные вопросы и просто принять правила этой игры. Поэтому он ничего не говорит, только касается ладонью чужих волос, слегка поглаживает, заботливо убирает со лба мешающие пряди. Их взгляды пересекаются, расслабленные улыбки возвращаются на лица.  Они еще долго сидят так, не замечая, что дождь закончился давным-давно. 

ɤ

Они не обсуждают ничего важного, да и в принципе почти не разговаривают, и это, может быть, странное времяпрепровождение — такая вот молчаливая тусовка; но Райану нравится.  Поначалу он, правда, думает о том, что зря пошел у Дилана на поводу, что секс сделает их отношения еще более напряженными, — но все вдруг получается с точностью до наоборот. Напряжение рассеивается, как дым в свежем утреннем воздухе, и Дилан вдруг оказывается человеком, с которым не нужно судорожно подбирать темы для разговора, лишь бы занять чем-то возникшую паузу, человеком, с которым очень комфортно молчать. Райан уходит от него глубоко за полночь, несколько минут перед этим пытаясь убедить Дилана в том, что он не умрет голодной и холодной смертью по дороге домой. Дилан, похоже, напрочь отказывается в это верить, но все же отпускает его.  Он идет, засунув руки в карманы толстовки, прокручивает в голове прошедший день — день, переполненный странными событиями… Начать хотя бы с того, что Дилан сам по себе событие довольно-таки странное. Хорошее, конечно, но, как ни крути, необычное.  Он не может даже представить себе, к чему приведет их сегодняшняя встреча, увидятся ли они еще хоть раз или так и останутся друг для друга прошлым, решившим внезапно заглянуть в настоящее. Впрочем, он все еще может представить себе вкус губ Дилана, когда закрывает глаза, и это заставляет его глупо улыбнуться. Если бы он чего и хотел повторить в своей жизни, так это их поцелуй. Ночью он просыпается на полу своей комнаты, сгорбившись и уперевшись ладонями в пол. Ему кажется, что он сидит рядом с Диланом — точнее, рядом с его телом: голова свернута, глаза безжизненно распахнуты, взгляд замерший, подернутый холодной пленкой, из шеи литрами вытекает кровь, и руки у Райана в крови, под длинными когтями застряли кусочки еще свежей плоти, о боже, это что, он сделал?  Он отшатывается в сторону, доползает до переключателя и судорожно щелкает им, зажигая свет. На полу никого не оказывается. В ванной он полчаса пытается отмыть кровь с рук. Снова он засыпает ближе к шести часам, свернувшись поверх незаправленной постели. Через час приходится встать, чтобы отправиться на учебу. Майки смотрит сочувствующим взглядом, но, как обычно, ничего не говорит — они слишком давно живут вместе, чтобы он все еще пытался вытащить из Райана что-то личное.  Райан проводит день за учебой, литрами поглощая кофе, лишь бы хоть немного соображать. Мысли в тяжелой голове порхают, как бабочки, сами по себе, и время от времени — ладно, часто — он находит себя за размышлениями о Дилане. О Дилане — в целом, а еще о том, что у него просто замечательная улыбка, невероятно искренний смех и — о, блядство — такая мягкая кожа, и с ним спокойно, как ни с кем другим.  Потом он вспоминает ночной кошмар, его разорванную шею и застывший взгляд. Ему вдруг становится так страшно, — как будто все это произошло по-настоящему, — что он даже хватается за телефон и открывает последние набранные, чтобы позвонить Дилану — услышать его голос, убедиться, что с ним все в порядке. Но он этого не делает, потому что это слишком опасная дорожка и он пока не знает, готов ли ступать на нее. Он откладывает телефон в сторону и снова утыкается в учебник.  Он старается не строить ожиданий, чтобы не разочаровываться, поэтому не может сдержать удивления, когда Дилан звонит ему вечером.  Он поднимается с кровати и закрывает дверь, потому что не хочет слишком шокировать Майки своим разговором — тот не привык, что Райан может разговаривать хоть с кем-то, кроме родителей, и будет задавать слишком много вопросов, если услышит больше нужного.  Дилан не рассказывает ему ничего особенного и в целом звучит так, будто сам не знает, зачем позвонил. Он интересуется делами Райана и, выслушав его лаконичный ответ, рассказывает о своих — злится на пасмурную погоду, на городскую суету, на велосипедистов, которые пялятся в свои тупые телефоны, пока едут на своих тупых великах, на собачников, которые не надевают намордники на своих гребаных собак размером с пантеру.  Райан почти не встревает в его гневные тирады, сдобренные саркастичными шутками, только угукает, чтобы показать, что он все еще здесь. Слушать Дилана внезапно оказывается очень интересно и очень… комфортно. Будто в свое любимое место возвращаешься.  А еще его голос успокаивает Райана, потому что если он его слышит, значит, с ним все в порядке.  — Райан, ты здесь?  Райан слегка вздрагивает. Он даже не успел заметить, как задремал.  — Да, да, прости, я просто… я едва не заснул.  Он морщится, понимая, насколько это грубо и неприлично с его стороны, уж было открывает рот, чтобы извиниться, но Дилан осторожно заговаривает первым:  — Не выспался?  — Я вообще… почти всегда хуево сплю.  — Кошмары?  — Да, — отвечает Райан, потому что не видит смысла скрывать — Дилану и самому это все прекрасно знакомо, это даже по голосу слышно.  Они молчат с полминуты. Райану кажется, Дилан пытается придумать, как бы потактичнее с ним попрощаться, но тот снова удивляет его вопросом:  — Хочешь, я, типа… почитаю тебе?  — Сказку? — хмыкает Райан.  — К сожалению, такого чтива у меня нет. Есть кое-что, даже более действенное. Я имею в виду мои учебники по квантовой физике. Мне кажется, для всех, кроме меня, они такие скучные, что способны вызвать ко́му или типа того. Не то чтобы я хочу, чтобы ты впал в кому, но… ты меня понял. — Э-э, ты правда… ну… хочешь делать это? В смысле… мне, типа, неловко.  — Да все ок, Райан. Засыпай.  Райан думает, что это все странно и явно выходит за всякие границы, это уже даже не дружба и уж точно не перепих на один раз, что-то слишком… интимное, слишком личное, гораздо более личное, чем увидеть друг друга голыми.  Впрочем, может быть, он думает слишком много, — Дилан вот явно не парится на этот счет. Может, и ему так попробовать?  Назойливые мысли исчезают из его головы, стоит только Дилану начать читать. Он не улавливает даже общую мысль, потому что все, что он слышит, — это целая куча непонятных терминов (квантовая запутанность, поляризации, расслоения Хопфа), — но оно и не важно, потому что единственное, что важно, — это голос Дилана, и Райан уверен, что ему бы понравилось, даже если бы он читал философские трактаты на древнегреческом.  Он и сам не замечает, как проваливается в глубокий сон. Утром его будит семичасовой будильник, и Райан несколько секунд шокированно пялится на время в телефоне.  Впервые за полгода он ни разу за ночь не просыпается от ночных кошмаров.