Минус на минус

После того вечернего звонка все идет как-то не так и куда-то не туда. Что еще более удивительно: Райан понимает, что не хочет мешать этому.  Сторонний наблюдатель, наверное, подумал бы, что их отношения — а это, как оказывается, именно они — развиваются не так уж стремительно, но для них каждый новый шаг становится чем-то невероятным, чем-то, что полностью выбивается из привычной действительности.  Все начинается с простых ежевечерних звонков. Райан чувствует себя немного странно — он не привык общаться так часто с кем бы то ни было, — но голос Дилана… успокаивает и словно бы лечит его травмированное сознание, и он не уверен, что хочет отказываться от этого.  Также Райан выясняет, что в том, чтобы упасть вечером на кровать и просто послушать, как прошел чей-то день, и правда есть что-то особенное. Типа, да, глубокие философские разговоры — это здорово, — хотя Райан и в них не то чтобы мастер, — но иногда хочется, чтобы кто-то просто рассказал тебе о том, как он злится из-за пролитого на любимую футболку кофе или сколько классных собачек он успел повидать за день.  Райан даже не замечает, как эти вечерние разговоры по телефону становятся для него настолько неотъемлемой частью жизни, что когда их не происходит, он начинает чувствовать себя не в своей тарелке.  Он проводит в таком состоянии пятницу и субботу, а в воскресенье, не выдержав, сам набирает номер Дилана.  — О, прости, — удивленно говорит тот, — я просто не был уверен, что… не надоедаю тебе.  — С чего такие мысли?  — Просто… ты никогда не звонил мне первым, и я… ну… почувствовал себя тупо, когда понял это. Так Райан узнает, что когда тебе кто-то нравится, ты не можешь просто стоять на месте и чего-то ждать, ты и сам должен делать шаги в его сторону — даже самые крошечные, самые незаметные. Как бы трудно тебе ни было, ты должен отражать каждое сделанное в твою сторону движение, должен показывать, что тебе не все равно. Просто потому, что проходить этот путь в одиночку гораздо тяжелее. Особенно когда не до конца понятно, зачем ты идешь и ждет ли тебя кто-нибудь в точке Б.  Это неожиданное, почти шокирующее открытие, но Райан изо всех сил старается ему следовать. Он больше не ждет до последнего, чтобы поговорить с Диланом; соскучившись по его голосу, он просто берет телефон в руки и набирает его номер. Дилан всегда отвечает на его звонки с охотой, никогда не дает Райану усомниться в том, что он все делает верно.  Они оба скорее домоседы, чем тусовщики, но иногда все же ходят куда-нибудь вместе — иногда в какой-нибудь небольшой уютный бар рядом с домом, иногда в кино, если в прокат выходит что-то стоящее; иногда они заглядывают в театр и на выставки, но это реже, да и то скорее ради разнообразия, а не ради досуга.  Впрочем, почему-то именно в галерее, стоя напротив одной из картин Рембрандта, Дилан впервые берет его за руку на публике. Райан переплетает их пальцы.  — Никогда бы не подумал, что тебя так впечатляют картины с мертвыми птицами, — говорит Райан, игнорируя сердце, колотящееся где-то в горле.  — О-ой, заткнись ты, — отвечает Дилан, игриво закатывая глаза и пихая его плечом.  Через секунду его взгляд возвращается к картине, и какое-то тяжелое понимание вперемешку с ужасом проскальзывают в нем. Райан больше не пытается шутить, только молча стоит рядом до тех самых пор, пока Дилану не надоедает разглядывать полотно. Картину они не обсуждают.  Райан, честно, не знает, как это происходит, и если бы кто-то попросил его восстановить всю хронологию событий, он бы, скорее всего, не смог, — просто как-то… само собой выходит, что они вдруг начинают жить вместе. Просто Райан в какой-то момент начинает проводить больше времени у Дилана, чем в своей собственной квартире, и Дилан в какой-то момент молча освобождает для него несколько полок в шкафу с вещами.  Жить с Диланом оказывается… просто. Это странно, с учетом того, что Райану никогда не было просто вот так вот с разбегу впускать людей в свое личное пространство, он всегда подолгу привыкал и поначалу боролся с острым чувством дискомфорта из-за чужого присутствия рядом…  Да он и сам не ангел во плоти, честно говоря. Если раньше его можно было назвать «сложным» человеком, то теперь приобретенные травмы сделали его человеком невыносимым; Райан понял это, когда заметил, что большинство людей бегут от него, как от разваливающегося при пожаре дома. Но — не Дилан. Они встраиваются в личное пространство друг друга так, будто это было всегда.  Они вместе смотрят фильмы, положив друг на друга головы, руки и ноги, играют в игры на приставке, занимаются сексом, раз в пару недель проводят уборку в квартире, готовят и заказывают еду. Все, как у нормальных пар… хорошо, даже почти идеально.  Если бы все не портил тот факт, что они оба мучаются от депрессивных эпизодов, тревожностей, панических атак и кошмаров по ночам. В этом даже можно рассмотреть некую злую иронию, потому что несколько раз в неделю они просыпаются посреди ночи в одно и то же время — синхронисты, блядский боже.  Выспаться, как правило, не получается, но ни у одного из них и мысли не возникает снова лечь спать после такого. Разорванные тела и вывалившиеся внутренности — вот и все, что их ждет, когда они снова закроют глаза. Поэтому они в молчании вооружаются книгами, учебниками и гаджетами, чтобы хоть чем-то занять свой мозг на время до учебы.  Они не обсуждают свои кошмары друг с другом — не из-за недоверия или чего-то подобного, просто потому, что такие темы — это последнее, о чем хочется говорить за чашечкой кофе. Но однажды, лежа в спальне со включенным светильником — Дилан не терпит полной темноты — и пялясь в потолок, Райан говорит:  — Мне снится твоя смерть. Там, в лагере.  — А мне — твоя, — отвечает Дилан. И больше ничего не говорит.  Касаться друг друга после таких снов, когда ты еще не осознаешь себя в реальности, когда еще лежишь с ощущением боли утраты и гнетущего ужаса, кажется чем-то по-настоящему неправильным, чем-то… уродливым. Райан смотрит на свои ладони и думает о том, что с десяток минут назад на них засыхала чужая кровь. Он не станет трогать Дилана такими руками.  Дилан отворачивается, потому что, скорее всего, думает то же самое.  Через полчаса они выбираются из постели, чтобы продолжить делать вид, что в их жизни никогда не происходило ничего хоть сколько-то странного.  Майки несколько раз едва не объявляет об его пропаже в полицию, и Райан неохотно рассказывает ему, что на самом деле время, которое он проводит не дома, он проводит в квартире одного невероятно гостеприимного человека, и вовсе нет необходимости обзванивать больницы, морги и полицейские участки, когда он не появляется двое суток подряд.  — Что за чел? — недоверчиво хмурится Майки.  — Не твоего, блядь, ума дело, — лениво огрызается Райан, роясь в холодильнике.  — Как знаешь. — Майки молчит пару минут. — Но мы все еще вместе снимаем эту квартиру?  И это, несомненно, разговор о финансах; Райан прекрасно понимает, что Майки не потянет эту квартиру в одиночку, и если он окончательно съедет отсюда, то и Майки придется искать что-то новое… что-то, что будет ему по карману.  — М-да, — отвечает Райан, выпрямляясь с бутербродом в руке, — пока что я в доле. Впрочем, не знаю, надолго ли это. Я бы на твоем месте подыскал что-нибудь… ну, знаешь, на всякий случай.  — Я и не знал, что у тебя кто-то есть.  «А никого и не было», — думает Райан, но вслух ничего не говорит. Хоть убейте, он не планирует обсуждать свою гребаную личную жизнь вместе с этим болтливым придурком. Из-за него и так уже половина колледжа в курсе о ночных кошмарах Райана — вот, бля, спасибо.  Мама звонит ему вечером вторника, когда Райан играет в приставку в гостиной Дилана. Самого Дилана нет — отлучился сгонять в магазин за пивом и лапшой быстрого приготовления.  — Да, — говорит он, прижимая телефон плечом к уху.  На экране машина несколько раз крутится вокруг своей оси и улетает в кювет. Райан закатывает глаза, убирая контроллер в сторону. — Привет, сынок.  — Привет. — Райан вздыхает. — Как ты? Как папа?  Голос у нее какой-то усталый, она даже не щебечет, как обычно, и Райану становится ее жаль. Ну, совсем немного, самую малость. Просто… по-человечески.  Она рассказывает некоторые последние новости из тех, что произошли за месяц, пока они не общались, — о том, что у папы что-то там отлетело в машине и ремонт обойдется в бешеную сумму, что Клэр родила девочку с перепонками между пальцев, а Лоис недавно летала в Индию и прилетела оттуда с «какой-то заразой»…  Райан слабо следит за ее болтовней, потому что смысла нет: половины имен он даже не знает. Впрочем, в какой-то момент она останавливается, и ему приходится снова открыть рот.  — Понятно.  Он почти может представить, как она разочарованно поджимает губы и отводит взгляд, понимая, что снова не добилась от него ни реакции, ни интереса. Но он не собирается притворяться, будто у них хоть когда-то были нормальные отношения, он в эти игры не играет.  — Сынок, ты-то как? — спрашивает она, когда Райан уже думает попрощаться.  — Нормально, — отвечает он — и впервые за полгода не врет. Они снова молчат — пару секунд или пару часов, черт его знает. Время всегда начинает идти медленнее, когда никто об этом не просит. — Мне, кажется… кое-кто нравится, — говорит вдруг он. Глупое слово — «нравится», — но он не придумывает ничего более подходящего.  У него нет ни единой мысли, почему он вообще говорит об этом, никогда в своей жизни он не делился с матерью ничем настолько же сокровенным и личным… и сейчас, когда она молчит, он до боли прикусывает нижнюю губу — боится, что поступил по-идиотски, боится, что она скажет что-нибудь бредовое и все испортит. Ей-богу, она это умеет.  — А я… знаю этого человека? — спрашивает она, помолчав. Никаких тебе «его» или «ее» — Райан еще в четырнадцать сообщил им о своей ориентации. — Это Дилан.  — Тот парень-вожатый? Который был вместе с тобой, когда случилось это ужасное нападение?  Райану почему-то хочется засмеяться. Он вспоминает, что по официальным данным на лагерь «Хэккетс Куорри» произошло нападение медведей, и это было именно тем, что он сообщил родителям, когда они приехали навещать его в больнице. У него никогда даже мысли не возникало рассказать им правду… и это, возможно, немного грустно. — Да, да. Он.  — О! — Мама звучит удивленно. — Это замечательно, сынок. Вы… вы живете вместе, да?  — Ну… не совсем. То есть… блин… я уже давно тусуюсь у него чаще, чем в своей квартире, и он освободил мне несколько полок в своем шкафу, чтобы я перетащил кое-какие вещи, и он, вроде как… всегда рад видеть меня здесь? Не знаю, я пытаюсь уловить в его поведении намеки на то, что мне пора бы сваливать, но он всегда такой… э-э… обходительный. Я бы, типа, с радостью к нему переехал, но… не совсем уверен в… э-эм… серьезности его намерений, понимаешь, мам?  Райан замолкает, пытаясь отдышаться. Ему кажется, в последний раз он говорил столько слов подряд в далеком-далеком детстве, когда еще не успел разочароваться в своих родителях — когда те были кем-то сродни божествам, а не простыми людьми со своими загонами, тупыми привычками и отсутствием логики в поведении.  Мама потрясенно молчит какое-то время, затем тихо смеется.  — Милый, будь уверен, когда кто-то освобождает для тебя полки в шкафу — это и есть прямое заявление о «серьезности намерений». Ни один человек в мире не стал бы поступать так из вежливости.  Райан чувствует себя так, будто ему глаза открыли. Будто он долго-долго стоял, зарывшись головой в песок, а теперь вдруг поднял голову и огляделся. — Ты правду говоришь?  — Зачем бы мне врать тебе? — спрашивает мама. — До твоего отца я дружила с одним мальчиком. У меня тогда уже была своя квартира, а он жил в общежитии, в комнате с тремя ребятами. Он очень хотел переехать ко мне и из-за этого оставлял у меня свои вещи — думал, может, я не замечу, если переносить по чуть-чуть. Мне с ним жить не хотелось, и каждое утро, когда он уходил, я выбрасывала его вещи в окно, в палисадник. Забавно было наблюдать, как он копается среди клумб в поисках своих футболок, носков, часов и так далее. Я говорила, что они туда случайно падают, но это, конечно, было чистым ребячеством, и он вряд ли мне верил. В какой-то момент ему это все надоело, и он отстал от меня. Вот… так. — Пауза. — Райан?  — Что?  — Почему ты молчишь?  — Пытаюсь вспомнить, где тут ближайший палисадник.  Мама заливисто смеется в ответ своим мягким переливчатым смехом, и Райан невольно улыбается. Как же давно он не слышал, чтобы она так смеялась.  — Так ты думаешь, мне стоит… окончательно съехать от Майки? Стоит… рискнуть?  — Тебе стоит как минимум поговорить об этом с Диланом, милый. Ты всегда забываешь о существовании такой функции, да?  — Да, — вздыхает Райан.  — В любом случае, всегда здорово иметь рядом с собой человека, который по-настоящему понимает, каково тебе пришлось, потому что тоже был там. Общее горе, к сожалению, всегда сближает сильнее, чем общая радость. Но… я рада, что ты не один.  — Спасибо… за этот разговор. Ну… и вообще. — Он вздыхает так, будто готовится с обрыва на веревке прыгнуть, в груди все леденеет. — Я тебя люблю.  — И я тебя, милый, — говорит мама, пытаясь скрыть удивление в голосе. — Рада, что смогла помочь.  Он кладет трубку, а в голове еще несколько минут после этого бегущей строкой — шок! сенсация! Райан Эрзалер говорит о своих чувствах впервые за (сколько-сколько?) десять лет! не пропустите! только у нас! И все в таком духе…  Райан берется за контроллер, но уже через полминуты снова отправляет машину в кювет. Он ловит себя на том, что пытается придумать хотя бы одну толковую причину не съезжаться с Диланом, но его мозг — рациональный, прагматичный мозг, который никогда не подводил его, который всегда был способен видеть ситуацию объективно — не выдает ровным счетом ничего.  Дилан нравится ему (и он даже немного переживает, что это гораздо больше, чем «нравится»), нравится — весь, целиком, такой, какой он есть. И это просто шокирует: в их первую встречу он и подумать не мог, что способен найти что-то в таком человеке, как Дилан. Более того, именно таких людей он всегда старательно избегал; весельчаки и активисты, как он мысленно называл их, всегда ему были противны.  С Диланом это не работает — возможно, потому, что его нельзя охарактеризовать только с помощью этой пары слов, потому, что он не такой поверхностный, как показался изначально, потому, что он глубже и интереснее, и его внутренний мир — это самое захватывающее путешествие, в которое Райан когда-либо отправлялся.  Он вообще весь — как калейдоскоп картинок, ярких и красочных, сменяющих друг друга со скоростью света. Щелк — вот он задумчиво зависает над учебниками. Щелк — вот с энтузиазмом что-то рассказывает, расхаживая по комнате и размахивая руками во все стороны. Щелк — вот делает вид, что не расстроился на моменте смерти льва в «Хрониках Нарнии», пересмотренных в тысячный раз. Щелк — вот дурачится, пытаясь развеселить угрюмого Райана. Щелк, щелк, щелк.  Райану нравится его узнавать, и это тоже необычно. От всех закрытый и мрачный, он открывает для Дилана дверь — настежь, впускает этот вихрь в свою жизнь так смело, что даже голова поначалу кружится, вестибулярка шалит, как будто он залез на одну из этих каруселей в парке аттракционов, которые выглядят скорее как штука для пыток, нежели штука для развлечений.  Но погрома и беспорядка не происходит; Дилан входит с бесшумностью кошки, двигается с аккуратностью сапера, изящно и бережно относится ко всему, что важно для Райана. Райан старается отвечать ему тем же и предполагает, что получается, в целом, неплохо — как для человека, который за последние полгода оттолкнул от себя вообще всех, кого только мог.  Весь их союз выглядит удивительно и одновременно с тем чертовски правильно, и Райан думает о том, что ни с кем и никогда не добился бы подобной идиллии. Так что к тому моменту, как Дилан возвращается из магазина с небольшим пакетом на сгибе локтя, Райан отваживается для разговора.  — Эй, — говорит он, когда Дилан проходит мимо него на кухню, чтобы поставить пакет с продуктами на стол. — Привет.  — Ты что, так и не прошел этот уровень? — Дилан нависает над ним, оперевшись ладонями о спинку дивана, задумчиво пялится в экран телевизора.  Райан откидывает голову назад, чтобы лучше его видеть, и Дилан касается губами лба — так привычно и буднично, что сердце щемит в груди от внезапно накатившей нежности.  Он смотрит на Дилана — на его улыбающееся перевернутое лицо, — и морщится от тупой боли — будто по затылку чем-то тяжелым ударили. Непривычно: теперь, спустя долгих полгода, наполненных ужасом, ненавистью и хронической усталостью, он почти не узнает остальные чувства. Все равно что встретить человека, который говорит, что нянчил тебя в детстве: неловко улыбаешься и киваешь, мол, да, да, разумеется, я вас помню; но на деле вся ситуация причиняет тебе один сплошной дискомфорт. Украдкой кидаешь взгляд на родное чужое лицо и хмуришься, потому что не замечаешь ни одной знакомой черты.  Вот, что происходит с чувствами, когда ничего, кроме постоянного иррационального страха и тоски по беззаботному прошлому у тебя не остается. Полное онемение, атрофия, неизменно влекущая за собой ампутацию, одиночество, изоляцию, крах… Смерть.  А потом появляется Дилан. Дилан, который все вокруг себя делает лучше, который даже с огромным багажом травм все еще способен шутить и улыбаться так заразительно, на которого хочется равняться в плане стойкости, самообладания и… еще многих-многих штук, которые не перечислить в двух словах.  Дилан тире панацея. Вот, что понимает Райан, когда тот нависает над ним и касается губами его лба. Чудодейственное средство, способное исцелить любую болезнь. Он нашел то, чего не нашли средневековые алхимики, и это заставляет его глупо улыбнуться.  — Эй, а почему бы тебе просто… не переехать ко мне? — спрашивает вдруг Дилан и тут же нервно пожимает плечами. — В плане, совсем. Ну, то есть, я понимаю, что это очень ответственный шаг, но мы… знаешь… кажется, неплохо уживаемся вместе, что скажешь?  Улыбка тут же спадает с лица Райана, он выпрямляется и поворачивается к Дилану всем телом:  — Что?  — О… — Дилан нервно чешет руку, — слушай, просто забей, ок?  Он делает движение, чтобы уйти, но Райан проворно перехватывает его за запястье. Дилан морщится.  — Прекрати. Просто забудем об этом, да и все. Не знаю, что на меня нашло, честное слово.  — Нет, Дилан, постой, я просто… — Райан взволнованно вздыхает, — я не хотел оттолкнуть тебя, просто… удивился, потому что… и сам хотел спросить, не против ли ты, чтобы я переехал. Дилан смотрит на него открыто, но с очевидным сомнением, будто не может поверить своим ушам.  — Правда? Ты серьезно говоришь?  — Да.  Видимо, его голос звучит достаточно уверенно и твердо, чтобы Дилан поверил. Райан видит, как тот расслабляется, напряженные плечи опускаются, в движения возвращается прежняя развязность. — Так ты не против? — спрашивает Райан — так, на всякий случай, чтобы просто… избежать лишних недопониманий.  — Не против ли я? — Дилан фыркает, закатывая глаза. — Райан, я буквально освободил для тебя полки в шкафу. Конечно, я не против.  Райан тихо смеется. Возможно, однажды он осмелится познакомить Дилана со своими родителями. Возможно, они даже найдут общий язык.  Он падает обратно на диван и какое-то время задумчиво наблюдает за перемещениями Дилана по кухне. Затем, спохватившись, присоединяется к нему, чтобы помочь с ужином. В этом, конечно, нет никакой необходимости — Дилан вполне себе самостоятельный мальчик, — но Райану, сказать честно, нравится быть вовлеченным в разные бытовые дела, это одно из немногого, что позволяет ему почувствовать себя живым, настоящим и нормальным… ну, в какой-то степени. А еще Дилан никогда не может пройти мимо него без того, чтобы скользнуть губами по шее, и отказываться от такого удовольствия он тоже не собирается.  Ему хочется хотя бы раз в своей жизни отпустить себя, хотя бы раз сделать что-то, не задумываясь о последствиях, немного пожить настоящим без постоянной тревоги о будущем. Так что сейчас, сидя рядом с Диланом и уплетая лапшу под первую попавшуюся по телевизору комедию, он позволяет себе это. Позволяет не думать о том, что же дальше.  Это то, чему его научил сам Дилан однажды — в одну из ночей, когда их обоих мучила бессонница. Дилан лежал в кровати с учебником, теплый свет настольного светильника высвечивал его усталый профиль. Взгляд двигался от строчки к строчке, но ни разу за час с лишним Дилан так и не перелистнул страницу, так что Райан сделал вывод, что чтение не слишком увлекательное.  Он лежал рядом, бездумно пялясь в потолок и, как обычно в такие ночи, думая обо всем подряд. Даже забавно, как этот шумный и цветастый хоровод мыслей превращается в целое «ничего», стоит только кому-нибудь спросить «О чем ты думаешь?»  — Что мы будем делать дальше? — спросил тогда Райан. Он знал, что Дилан поймет, о чем речь. Дилан закрыл учебник, придерживая страницу большим пальцем, почесал бровь, взъерошил волосы и сказал, пожимая плечами: — Просто… жить. Это единственное, что мы можем. Райан до сих пор считает этот ответ самым правильным, потому что, ну… а что еще им остается, по правде говоря? Так что… да, он не знает, что будет дальше, но знает, что что-то точно будет — и этого пока достаточно. Потому что у Райана есть Дилан, а у Дилана есть Райан, и это здорово, даже несмотря на то, что Райан почти уверен: девяносто девять процентов современных психологов назвали бы их отношения «неэкологичными» или как-нибудь еще более тупо — потому что у них обоих вагон психических травм и они «слишком нестабильны» для романтических отношений, или… что-то такое.  Райан думает, что все это — смердящая навозная куча, потому что он достаточно взрослый и осознанный, чтобы не взваливать на кого-то ответственность за свою психику и не оправдывать свой проскакивающий временами мудачизм разными травмами. Равно как и Дилан, в общем-то. Они оба волей-неволей встали на этот тяжелый путь и вряд ли когда-то смогут сойти с дистанции, так что почему бы им просто… не нести эту тяжесть вместе? Минус на минус же, ну.