Sticky Fractures

Чёрный костюм, едва скрывающий стройные линии тела, выточенные годами самодисциплины, в зеркале оборачивается почти чужим отражением. Волосы отросшие, завивающиеся на концах, щёки впалые с едва заметными пурпурными тенями под глазами, шрамы ночей без сна, втиснутые в роль скорбящего сына — маску, которую приходится натянуть, даже когда кожа отказывается её держать. Он мог бы и не явиться вовсе. Мог бы развернуться, оставить церемонию позади, плюнуть на могилу и позволить священнику с неторопливой литанией, и чужим соболезнованиям течь без него. На протяжении всей службы Джейк складывает руки, как когда-то учили, и взгляд скользит за пределами гроба. Он делает это, может быть, ради матери, а может, просто ради чего-то гораздо меньшего, живущего внутри него самого. Джейк думает об этом, пока голос священника медленно катится над словами, поношенными и в то же время навязчиво знакомыми. Не появится ли здесь Сонхун? Слабейшая дрожь пробегает по позвоночнику, и руки непроизвольно дёргаются в складках рукавов.

***

Джейк впервые встретил Сонхуна среди отзвуков гимнов и клубов ладана в усталом храме, где голос отца, холодный, разносился над скамьями, словно заключение. Сонхун не вторгался слишком близко, не нарушал тишины, даже когда в груди разверзалась крошечная трещина, хрупкая, но неоспоримая. Она проявлялась украдкой в обменянных взглядах во время пения, в случайных касаниях плеч в тесной комнате для репетиций, в том, как чужой смех, лёгкий и свободный, звучал ярче и настоящей всего, что Джейк когда-либо позволял себе удерживать. Сонхун, оживлённо описывающий недовольство, вселяет избыточное очарование, делая разговор особенно заведенным. Сонхун, который без предумысла предстанет изрядно симпатичным, поправляя драпировку жилета. С родинками, маленькими отметками, разбросанными по лицу. Каждая из них намеренная, идеальная в размещении, что кажется сама серебряная луна, поцеловала его кожу с наделённой аккуратностью.

***

Пирс неустойчив, он дрожит под тяжестью, будто вот-вот уступит тёмной море снизу. Джейк стоит, прибитым гвоздями к шаткому основанию, взглядом, устремлённым туда, где море раскрывается беспросветным мраком. Небо усеяно точками света, мерцающими, хотя он не уверен, звёзды ли это на самом деле или лишь расплывшееся от усталости зрение. Может слёзы, может алкоголь, вязко усыпляющий мозг. Ему следовало бы уйти. Покинуть город, церковь. Но каждая мысль сталкивается с другой, более тёмной, память о синяках, всё несказанное, и почти теряется в этом. Почти, когда движение, лёгкое, осторожное, приглушённое ветром, скрипит сбоку. Импульс выбраниться срабатывает сразу. Но раздаётся голос. — Джеюн. Джейк замирает. Взгляд ещё на миг цепляется за горизонт, как за тихое пристанище, но голос, родной, увлекает в невозможное. Сонхун. На мгновение ничего больше не существует, только ветер, запутавшийся в волосах, слабый запах моря, и Сонхун, рядом, и за рёбрами, подлинный. Пак не изменился так сильно, как Джейк боялся. Те же родинки, выстроенные в узнаваемые созвездия на переносице, на линии скул, которые знал на память и которых теперь, колеблющимся взглядом, примечает заново. Он стал выше, шире, и взгляд мечется, то на родное лицо, то на слабое вдали мерцание воды. Колкость в груди, наплывом воспоминаний и тоски, грозит преклонить колени. Шим отыграл эту сцену несметное количество раз, видел себя разваливающимся, как слова признания, трусости, и ошибок рвутся наружу. Но сейчас не может вымолвить ни одной жалкой фразы.

***

За церковью, в тесной исповедальне, что шепчут о воскресных утрах слишком возвышенных, чтобы их вынести, Джейк задерживается одним утром, скребя застывший воск с каменных плит пола, с опухшим глазом, что ноет глухой, непреклонной болью. Сонхун появляется раньше, ведомый каким-то внутренним инстинктом, с конфетой в кармане, и улыбкой на губах, которая тут же замирает перед грубым синяком. Рука осторожно откидывает пряди волос с лица. — Опять? Качание головы, но больше признание, давящее сильнее на больную кожу, и всё же шаги, тяжёлые, тень, которая заполняет дверной проём, и рука твёрже, что обхватывает локоть, и оттягивает в сторону, прежде, чем Шим успевает ухватиться за хоть малую толику утешения в голосе.

***

Сонхуна голос спокойный, но несущий ту же тихую настойчивость, что была у него много лет назад. — Я думал, найду тебя здесь. Волны тянутся и отступают с той же терпеливой размеренностью, что была и тогда, когда они стояли на этом же берегу. Как Джейк всегда говорил о море, о её непреодолимой тяге, тогда как Сонхун смеялся и мечтал о космосе, о звёздах, о безбрежных расстояниях между ними — о том, что они встретятся где-то посередине. Теперь Джейк ощущает это болью под кожей, чувствует в каждом взгляде Сонхуна, задерживающемся на нём, внимательном, будто он понимает бремя молчания лучше, чем кто-либо другой. Печаль распускается, стекает по позвоночнику, напоминая о Земле вне мыслей, о натянутом между ними, о том, что висит в воздухе, стаей птиц, ещё не решившихся на взмах крыла. Джейк сглатывает. — Прошло немало времени.

***

Сонхун из ниоткуда рвётся вперёд, наносит удар подростковой силой, срываясь в крик, что разрезает воздух пополам. Удары сталкиваются, дикие, яростные, и тело отца ошеломлённое, отшатнувшееся назад, падает. Джейк вцепляется в рукав, тянет, умоляет, пока отец клянёт разорение на него, на его семью, и на всё, к чему Пак осмелится прикоснуться. — Сонхун, перестань, остановись! У того челюсть сжата так крепко, что в уголках глаз выступают слёзы, и Сонхун хватает за руку почти с отчаянием, — Пойдём. Пожалуйста, Джеюн-а. Джейк замирает. За глазами прокручиваются возмездии, заверение сломать этого «гнилого ребёнка». Он думает о мечтах Сонхуна, о том, как тот говорит о катании на коньках, о движении, о свободе, о чистом воздухе, которого здесь никогда не будет. О том, что, возможно, он мог бы идти рядом с Сонхуном за пределы состояния, что среди всей этой неопределённости — они действительно могли бы принадлежать. Но. Прикосновение испытывается раной на сердце, глубже, чем любой синяк на коже. Яркий, детский страх шевелится в глубине желудка. Взять его за руку значило бы привязать к разрухе. Рёбра кричат в протесте, и Джейк резко отстраняется, шарахаясь взглядом в сторону. Чужой голос рвётся, пронзительно, — Иди со мной, пожалуйста! — моля, вопреки тяжести мира. Сдавленное «нет» раздаётся внутри губ, и пальцы сжимаются там, где чужая рука схватывает за плечо, и Джейк бестактно отталкивает. Слова вырываются громче, чем он хотел, резче, чем мог бы. — Прекрати быть уродом! Сонхун кусает губу от чего-то неукротимого, — Джеюн. Внутри образуется пустота, а пробудившееся в груди чувство захлопывается приплюснутым лепестком, и Джейк отрезает, закрывая глаза, — Убирайся.

***

Взгляд Сонхуна смягчается едва заметно. В горле соль, неясно чья, моря или собственная. Сонхун удерживает взгляд на тёмно-сиреневых мешках под его глазами, и неосознанно, касается брови, жест знакомый со школьных лет. Взгляд задерживается не на лице, а на чём-то другом. Блеск ободка на пальце, поймавшего случайный свет звёзд, вспышка, словно обнажённый клинок. Глаза замирают на долю секунды, прежде чем соскользнуть в сторону. Слова скапливаются в лёгких, занимая место там, где когда-то обитало дыхание. Взгляд, вынужденный искать освобождение, проваливается в простор вьющихся звёзд, теряющих свою чёткость в этом мучительном свечении. Джейк, подвешенный в лимбе воспоминаний, так безнадёжно, так болезненно человечно, сжимает челюсть, потому что память вбирает обратно, приводит к их первой встрече. Ему хочется немедленно утопить разум, потому что как смеет он с такой лёгкостью, с такой устроенностью, с таким пренебрежением проявлять заветное, укрытое в сердце, заслонённое от всего убожества его мыслей. Пак, словно прочитав его мысли и, должно быть, выражение лица, в кое-какой уяснении, медленно выдыхает. Джейк всё ещё ощущает на языке металлическую горечь выпитого часа назад спиртного, того самого, что он торопливо осушил в ванной, пытаясь усмирить дрожь в ладонях. И, быть может, именно поэтому он не в силах толком объяснить себе, зачем следует за Сонхуном, когда тот, неуверенно, предлагает выскользнуть за новой порцией выпивки. Быть может, привычный порыв к самоуничтожению вновь тянет за рукава, а может в груди распахивается уступчивый проход перед тусклым сиянием кольца. От воды тянет солоноватым холодом, просачивающимся между, сшивающим и тут же распарывающим ту дистанцию, что Джейк неосознанно держит. Вопросы Сонхуна звучат cкромно, что-то о том, как он живёт, достаточно ли ест, и Шим различает в них ту скрытую осмотрительность, ту осторожную походку мысли, будто слово хоть немного острее прочих вспугнёт его, и пожалуй поэтому, тот упрямо обходит стороной единственную, настойчивую вещь, что на самом деле царапает изнутри язык. Зачем. Зачем возвращаться к обломкам жизни, которую Сонхун когда-то пытался отчаянно спасти? Зачем сегодня, украшенный кольцом, чьё мерцание ставит окончание всему, что они так и не посмели заявить вслух, но чувствовали с той пугающей верностью, которую Джейк тщетно пытался изгнать из памяти? Желчь, вязкая, почему-то засиживается в задней части горла. Шим сглатывает, слова во рту отдают ржавчиной, звенят, больше как обвинение, чем как вопрос. — Зачем ты появился сегодня? — так, будто время, вопреки всем усилиям сознания, ничего не лечит, — Ради того мертвеца? Ради жалости? И теперь коварно стекает вниз по горлу, вызывая физическую потребность в руках противоборствовать, царапать запястья в беспомощной борьбе, предотвратить его неустанное распространение. Джейк ненавидит себя за то, что ждёт, что нуждается в голосе Сонхуна, чтобы тот его прервал. При слове «жалость» Сонхун едва заметно вздрагивает, в том едва уловимом напряжении за глазами, и, как всегда, отступает от жестокости, не отвечая на неё равной силой. Не спорит, втягивает воздух глубже, чем нужно, устремив взгляд куда-то в горизонт. — Я пришёл выразить ... Джейк cлышит ряв, вырвавшийся из собственного рта, прежде, чем чужие слова успевают пустить корни. — Соболезнования? — хохоток заседает в горле, — Серьёзно? Ты? Из всех людей? — слова спотыкаются, но замолчать сейчас значило бы развалиться на месте, — Что, это та же глупая, упрямая прослойка, что была у тебя в детстве? Тот безоглядный оптимизм, что можно всё починить, если очень постараться? Взгляд Сонхуна дрогается, ему, несомненно, Джейк полагает, не терпится спросить, в чём, чёрт возьми, его проблема, почему он рвётся в эту бесполезную ссору, зачем доводит до крови слова. Руки глубже влезают в карманы, ткань натягивается от напряжения сжатых кулаков. Сонхун лишь приподнимает бутылку, делает размеренный глоток, и этот тихий жест сжимает грудь так, как никогда не смогли бы слова. — Я звонил. Горло мгновенно сдавливается, словно сама память протянула пальцы к шее. Губа разрывается под зубами. Конечно, Джейк помнит. Помнит, как в темноте вспыхивал экран телефона, как вибрация разрывала тишину. Сообщения, длинные, умоляющие, резкие, сорванные, даже когда первый год перелился во второй, и в третий. Джейк видит отпечаток всего этого не на своей коже, а выбитым на Сонхуне. Синяк, не фиолетовый и не алый, но проступающий в сжатой линии подбородка. Не от удара кулака, а от его молчания. Желудок сводит судорогой, как всякий раз, когда приходится смотреть в упор собственной трусости. Джейк подносит к губам свою бутылку, и выпивает, ожогом, что пронзает его насквозь. Слова сбиваются не только от алкоголя, но и от чего-то более непрощённого, — И что, — голос низкий, обтрепанный, — Ты думал тогда случилось бы? Если бы я взял трубку? Что мы бы отыскали какую-то дешёвую дыру, гнили бы там вдвоём, заливая ночи пойлом, делая вид, что способны быть счастливыми? — рука судорожно проходит сквозь волосы, силясь вырвать саму мысль с корнем, выдать это за насмешку, даже если слова выдаются слишком ненадёжными в самой сердцевине. Сонхун выдыхает, едва заметно затуманивая остывающий воздух, — Да, я представлял себе именно это. Джейк вытирает рот тыльной стороной ладони, — Наверное, этого я и боялся, может, я хотел вытолкнуть тебя достаточно далеко, что ты уже не вернёшься. Чтобы Сонхун сломал ему рёбра, может быть, тогда он смог бы улицезреть гниль, которую Джейк себе навлёк. Возможно, тогда бы, наконец, оттолкнул его раз и навсегда, с неоспоримой твёрдостью, что это Конец. Слова висят, острые, лишь потому, что слишком честные. Он не отводит глаз, даже когда взгляд Сонхуна пронзает его, как ему кажется, самым подведённым выражением. И Джейк, несмотря на язвительность, алкоголь, несмотря на жгучее желание похоронить всё в руинах, ощущает, как холод пробегает по коже. Страх. Потому что слишком хорошо знает, что слова, которые вырвутся из чужих уст, не принесут мягкости. — Я не надевал это кольцо из мести, — честность, натянутая на лезвие, — Это не был способ доказать, что я могу быть счастлив без тебя. Я не пытался победить. Пак выдыхает медленно, опираясь на что-то невидимое, — Я звонил, слышал, как ты проигрываешься в пустоте, не потому что желал держать тебя на цепи, а потому что я хотел тебя, Джеюн. Каждое слово опускается камнем в лодку рёбер, и влажная пауза застревает у Джейка в груди. — Но, надежда тонет в груди так же верно, как и в словах, которые остаются без ответа, — не упрёк, а ряд изнурённых, едва ли не детских вздохов, — Я знал, — чужой голос почти раскалывает тишину вокруг, — Я знал, что ты никогда не перестанешь сжиматься под чужими взглядами, что ты всегда будешь носить в себе этот дрожащий страх. Ждать следующего осуждения. Сонхун делает полшага вперёд, сокращая расстояние, — Я не смог бы жить на заимствованных паузах. Чужая бутылка укладывается на деревянный настил пирса, лёгким звоном, случайной паузой в предложении, которому они так никогда и не научились находить конец. — Это не оправдывает меня, — Шим слышит как бой угасает в голосе, — Но всё же, несмотря ни на что, я хотел увидеть тебя и попрощаться, правильно, на этот раз. Вздох, неуверенный, почти смех, — Ведь похороны, не есть, в каком-то смысле, прощание? Джейк чувствует, как в груди рушится плотина. Мысль обрывается звуком, всхлипом, и хочется вcпыхнуть яростью, высказать что-то отвратительное и несправедливое, обвинить его в том, что он идёт дальше, с другой жизнью на пальце, в то время как сам он остался пленником памяти. Но ярость сгнивает изнутри в стыд, в ту режущую боль прозрения, что когда-то он убедил себя, что без него Сонхун будет свободнее. Джейка ноющие лёгкие, переполняются всепоглощающей смутой, которой не место в его жизни. Он не может иначе, ему необходимо предать забвению угнетение своих нездоровых чувств, любовь, которая не осмелилась произнести своё имя, прежде чем она наберёт обороты, подтолкнёт к действиям, которые впоследствии будут преследовать его ненавистью к себе. Это не может быть на его совести потом, когда ему нужно будет кого-то обвинить. Но, чёрт, несмотря ни на что, мысль, непокорная, рвёт последние хрупкие остатки рассудка — притянуть Сонхуна к себе за лицо и коснуться голодом, испрашивающим удовлетворения. Не мягко. Не осторожно. С жаждой, которая молила скорее об облегчении, чем о разрешении. Сонхун, стоящий перед ним, теперь безбожник, а Джейка страсть к нему, превосходит всякую преданность Богу. Джейк проглатывает, не желая расползтись в слёзы, взгляд падает вниз, куда угодно, только не на него. Прилив срывается о сваи с яростной насмешкой, осмеивая его, когда как прошлое давит, целясь в каждый старый, застывший синяк. Сонхун делает шаг, расстояние сокращается до одного дыхания. Он поднимает ладонь, позволяя кончикам пальцев лишь мимолётно коснуться тыльной его стороны руки. Прикосновение фантомное, почти иллюзия, — Ты мне ничего не должен. Признание выходит зазубренным, но рука выдаёт Пака вопреки боли в груди, скользя вверх, чтобы лечь на его плечо. Сонхун ближе, чем когда-либо им позволялось. Грудь вздымается, горло горчит следами алкоголя и слёз. Джейк понимает, что собирается совершить глупость, нет, безрассудство, ошибку, что завтра выжжет своё имя в памяти кислотой. Но тело опережает, прежде, чем разум успевает организовать защиту. И всё же другой инстинкт, более старый, более отчаянный, поднимается навстречу. Джейк наклоняется, с запинкой, с извиняющейся осторожностью, прикасаясь робким поцелуем к уголку Сонхуна рта. Задерживаясь дольше, чем позволяла вежливость, дольше, чем могла оправдать невинность. Не совсем поцелуй. Он никогда не обладал смелостью на что-то настоящее. Сонхун отстраняется, резко, внезапно, словно само море поднялось и ударило его ледяной волной. Внезапность этого заставляет грудь дёрнуться, и тепло расцветает острыми, неумолимыми волнами по щекам. Алкогольная дымка растворяется под тяжестью мгновенного раскаяния. — Прости, — слово расшатывается на выходе, — Прости. Какое бы хрупкое совпадение ни существовало между ними мгновением ранее, теперь оно разрушено. Джейк всё испортил. Он всегда всё портил, желая слишком многого, или слишком малого, или не вовремя. В этом приостановленном ударе сердца, Сонхун прикусывает губу, проглатывает с явным усилием. Шим вновь пытается вызвать слова, исправить, смирить себя ещё сильнее, сделать хоть немного легче, но слова застревают в горле. Рука Сонхуна вспархивает вперёд, цепляется за лацкан пиджака и дёргает к себе настойчивостью, что сбивает ритм сердца, и смазывает всё в абстракцию. Близко, разрушительно близко. Джейк поднимает руку, паника вскипает резко и холодно. Это было неправильно. Это не может происходить из-за жалости, вины или обязательства. Лучше уж исчезнуть совсем. — Нет, — слабо, не отталкивая, но и не осмеливаясь притянуть ближе, — Тебе не нужно ... Сонхун обрывает, и Джейк не знает, как двигаться, как быть с руками, когда тот целует его с такой сдержанностью, что она ощущается тяжелее насилия. Дыхание сбивается, становится поверхностным, бесполезным. Из груди вырывается приглушённый, утопающий в себе звук, — Сонхун, — недостаточно убедительно. Бормотание, полумольба, и быть может, в каком-то искорёженном уголке сознания, последняя попытка сказать не делай этого. Но Сонхун прижимается ближе, непоколебимо, и Шим лишь тонет в непреклонной настойчивости поцелуя, без сопротивления. А затем, почти предупредительно, прежде чем сила момента могла превратиться во что-то неуправляемое, чужие пальцы мягко, но решительно прижимаются к его челюсти, слегка наклоняя, перенаправляя взгляд, и раздвигая губы. Сонхун поворачивает голову, щекой касаясь кожи, замедляя ритм лишь на мгновение. Джейк хочет отпрянуть, дать тому пространство, но тело предаёт его, реагируя на каждое касание, на каждую мелькнувшую мысль, и трещит по швам, поскольку, большие пальцы начинают тягуче, заведомо съезжать вниз, задевая выступающие кости на бёдрах, вызывая электрический разряд по телу. Он сжимает запястье Сонхуна, затаив дыхание, взглядом подкованный к изгибу собственной талии, ускользающем между тонкими пальцами, образом, усугубляющим клубящееся вожделение, которое воспламеняет кровь. Медленно, почти мучительно, подбородок наклоняется к дрожащим губам у края челюсти, глаза скользят вниз, затуманенные близостью. Чужой лоб слегка прижимается к виску, успокаивая, устанавливая опору. Тихо и проникновенно, низкий голос скользит по уху, — Ты боишься? Джейк не отвечает сразу, проглатывая страх и сожаление в равной мере, — Мы выпили, наверное, не стоит, — незначительная попытка уйти от вопроса. Сонхун наклоняет голову, прижимаясь чуть ближе, и прерывает, вполголоса, — Это не то, о чём я спрашивал. Шим не знает, чего в нём больше, страха или печали, или какой‑то невозможной смеси обоих. Притяжение прожитых лет, несделанных выборов, несказанных слов. Джейк боится, что эта ночь, у этого беспокойного моря, последняя граница — что здесь этому конец. Рука на талии, скользит вверх вдоль позвоночника, уверенным нажимом, отмечая границы каждой напряжённой, дрожащей мышцы. Рушится последняя хрупкая стойкость, когда чужие пальцы обвивают плечи, втягивая ближе, в объятие. Горло работает безмолвно, мышца спазмирует под тяжестью несказанных слов, и мольба, вернись к жене, не клей мне на лоб ещё больше ненависти, чем уже есть, отказывается родиться. — Я тоже, боюсь. Голос вибрирует у уха. Сердце гулко выбивает признание о грудь Сонхуна, тепло, за которое он вцепился, становится неотличимым от цепей, и слабые руки, всё же поднимаются в ответ, поднося шею под лезвие. Сонхун отстраняется, и на долю дыхания Джейк видит трещину, линию разлома, высеченную у уголков рта, прежде чем тот вновь тянется вперёд, вдавливая губы в его, обнажённо, ведомой той болью, что не знает иного выхода, кроме как разгореться в разрушительном сожжении языка. На этот раз острее, настойчивее. Джейк чувствует, как рушатся с пугающей скоростью стены. У пирса море всё тянет свою бесконечную молитву, алкоголь горит в жилах сухим пламенем, и мысль сама начинает таять в пар. Рывок, непреклонная хватка за запястье, что тянет Джейка вперёд в солёно-ржавую ночь, металлический треск, когда распахивается дверь машины, и его тело падает, вдавливаясь в кожаный холод заднего сиденья. Джейк откидывается назад, холод жалит, как железо, даже тогда, когда тело горит винным угаром и страхом. Лицо, склонённое над ним, исковерканное то ли жаром, то ли необходимостью, режет сознание. Волосы, взъерошенные и дикие, падают на лоб беспорядочной завесой, скрывая половину видимого, и Сонхуна затенённый взгляд мерцает в прерывистых вспышках, словно сама ночь не может решить, проклясть его или простить. Страх уже пробуждает другой порыв, звериный, вплетённый в кости, в желание впиться, разорвать, пока под пальцами не вспыхнет горячая кровь, свидетельство того, что эта гибель реальна. Джейк выдыхает, противясь удушающему давлению прикосновения, которое не утешает, а давит, словно Сонхун намерен вскрыть его только своим присутствием. Блеск кольца, ловящийся и теряющийся в переливах тени тесного салона, впивается в взгляд, оставляя невыносимый послеобраз, и он резко отводит голову, отказывая собственным глазам в ране, которую они настойчиво требуют. Пальцы Сонхуна скользят, спускаясь от хрупкой впадины шеи вниз по его ключице, груди и к узкой талии. Спина выгибается в этом ужасном соучастии плоти, предающей разум, ноги расступаются почти сами, словно по наитию. Чужая рука сжимается вокруг его челюсти, наклоняя голову вверх, обнажая шею. Губы приоткрываются, но звука не выходит, только призрак мольбы, застрявшей за зубами, пока пальцы запутываются в густых прядях волос Сонхуна, цепляясь так, словно сам Пак исчезнет, если хватка ослабнет, будто отсутствие подстерегает его сразу за ослаблением пальцев. Сонхун цепляется за первый пуговичный ряд его рубашки. Джейк наблюдает, как под его взглядом дёргается грудь, как дрожит кожа, чувствует возбуждение в сжатой челюсти, в давлении пальцев на талии. Рубашка соскальзывает, занавес, отодвигающийся над той частью себя, которую он годами запирал во тьме, дрожащей при малейшем взгляде. Старые шрамы прорисовывающие неровные линии по коже, подтёки, ещё болезненные в некоторых местах, отмечающие потасовки с самим собой. Убежище в чужих руках, иногда у стены, иногда на полу, слишком жёстких, слишком твёрдых. И Джейк ненавидит отца ещё сильнее за то, что превратил доверие в опасную ставку. Под пристальным вниманием Сонхуна он ощущает себя невероятно маленьким. Кожа ловит тусклый свет, изгиб косых мышц выступают с жесткой рельефностью. Здесь, прижатый к тесноте машины, с холодной кожей сиденья против выступа позвоночника и Сонхуном, нависающим над ним, ничто не изменилось. Он всё тот же мальчик с синяками по теле, обнажённый — живой, настолько, что это может убить его. Бровь Сонхуна сжимается, и едва заметная морщина выдаёт напряжение. Пальцы, опасные в своей мягкости, пробегают по груди тропами, — Больно? Джейк вздрагивает с каждым прикосновением, колени подгибаются непроизвольно, обхватывая чужие бёдра, — Немного. Сонхуна губы опускаются на обнажённую поверхность ключицы, напряжённую и чувствительную, и вверх, задерживаясь с той едва различимой заботой, которую можно было бы принять за преданность или отчаянную попытку залечить тело, если бы только Джейк осмелился поверить в такие иллюзии. Грудь дрожит под намеренным давлением, а затем ощущается тепло дыхания и шёпот, касающийся уха. — Ты делал это с кем-то? Вопрос ложится раскалённым жаром, что Джейк сжимает рёбра в ужасе. Он разумеется занимался сексом, искал неучтивые прикосновения, тепло без последствий, интимность без риска, и бы хотел встретить этот вопрос с видимой беспечностью, с лёгким, почти пустым равнодушием. Но это непреодолимо. Смущение отдаётся в висках, не потому, что прикосновение Сонхуна руки на его бёдрах горит, нет, это из-за тона с которым был произнесён вопрос. Любопытный, с едва ощутимой струёй ревности, скрытой под поверхностью слов. Джейк кивает. Звук, что вырывается в ответ, зависает в воздухе, как густой, насыщенный тяжестью вздох, словно возможность чего-то или кого-то для Джейка была стёрта ещё до того, как успела обрести форму. Сонхун снижается и прикладывается губами, скользит по натянутым плоскостям рёбер и кровоподтёков, скручивая внутренности. Каждое ласкание языка проникает глубже простого прикосновения. Острые клыки набег царапают, скручивая что-то тёмное и скользкое внутри, оплетая гордость горькой спиралью, быть желанным, нести эту необработанную интимность, бесчестием, тем, что Сонхун может и будет ненавидеть в самом себе. Губы следуют с милосердной последовательностью, оставляя после себя жар, который извивается через нервы. Неотфильтрованный звук вырывается у Шима из губ. Подбородок скользит вдоль пояса с намеренной непринуждённостью, и Сонхун произносит мимоходом, — Ты стал выше, — отдаваясь по выемке талии, почти равнодушно, будто замечанием о погоде или скользящем ветре. Джейк не может позволить себе задерживаться слишком долго на выточенных мышцах под руками, на напряжённых, сильных линиях, что он запоминал во снах. Но взгляд всё равно задерживается, липкий, неохотный, скользя по длинным, тонким пальцам, по выступающим венам, пульсирующим с намерением и давлением. Волосы Сонхуна падают вперёд, мягкой тенью разливаясь по бледным плоскостям лица, словно сам момент высасывает кровь и тепло из него в равной мере. — Как ты обычно это делаешь? Скажи мне. Кровь стремительно отзывается под кожей, слова закручиваются, собирая исступление за рёбрами в плотный кулак, распирающий грудь. — Я не уверен, что ты хочешь услышать, — голос срывается, слова переполняются стыдом, который Джейк не может сбросить. Сонхуна ладонь ползёт вверх, и находит челюсть, сжимая, что Джейк вздрагивает и под давлением поджимает губы. Хватка собственническая, через кости и нервы прямо в пульс разума, и из чужих губ рвётся лёгкий стон, — Как тебе нравится, когда тебя берут? Сзади, спереди? Сверху? Джейк сглатывает, движение вязкое, отягощённое колебанием. Сонхун прижимает язык к щеке, рука скользит вниз, касаясь пряжки на бёдрах с ленивой настойчивостью, требующей внимания. Пальцы скрупулёзно возятся с пуговицей под пряжкой, и каждый этот маленький разрыв претензии и покорности сопровождается горячим прижатием губ. Сонхун выдыхает едва слышно, с лёгкой игривостью и одновременно предостережением, — Я слушаю. Джейк хочет плюнуть словами в ответ, уколоть, ударить так, чтобы и Сонхун вздрогнул, чтобы кровь пошла и у него. Но мысль тает, испаряется под жаром новых поцелуев, сначала вдоль челюсти, затем вверх по изгибу уха, и снова ниже, прижимаясь к мышце шеи. Зубы впиваются с точной, преднамеренной жестокостью, острее, чем по рёбрам, метка прямо на пульсе, там, где разум уже не может скрыть ощущение. — Спереди, — инстинкт накатывает, как прилив, руки хватают чёрные волосы, — Спереди, с тобой. Голова запрокидывается, грудь подскакивает неровными толчками, и он давит против хватки Сонхуна, выпускает звук, трещащий и складывающийся сам в себя, несущий одновременно отрицание и жажду, тогда как укус вдоль шеи разливает сладостную боль. Сонхун втягивает кожу, расчётливо, вырывая из груди рваный, захватывающий звук, полузадыхающийся, полусдающийся, и похоть погружается глубже, прокатываясь через рёбра. Длинные пальцы скользят под пояс, проводясь по чувствительному паху, разрушая последние подпорки Шима разума. Рука скользит вниз, обвивая член, нажимая так, что металлический запах машины пропитывает воздух, словно она сама нагревается. Касание посылает дрожь вдоль позвоночника, и крошечные искры пробегают по нервам. Джейк вздыхает под внимательным взглядом Сонхуна. Укус вдоль шеи жжёт вновь, чужие губы прижимаются к виску, и Сонхун роняет тихое, хриплое ругательство, приглушённое, признание собственной вины и необходимости, звук, будто он ненавидит дрожащее под ним тело. Джейк поддаётся, целует в рот, пока налившийся кровью член пульсирует между пальцев. Звук из горла унизительный в своей наготе, вырывается в поцелуй, как признание, не предназначенное для чужого уха, и в этом Джейк ненавидит себя. Это не выученная тишина, не холодная маска тех ночей, когда он позволял левым грубым рукам и ртам скользить по себе, не оставляя ничего, кроме оцепеневшего утешения, что если достаточно сильно сломать тело, то можно всё заглушить внутри. Нет, это Сонхун, это реальность, что режет глубже всякой воображённой полусонной грезы. Это невыносимо, потому что, чёрт, Пак слишком хорошо ему дрочит, каждое прикосновение уверенное, без колебаний, та уверенность, что ощущается как наказание, потому что обнажает слабость, заставляет хотеть умолять. Неужели для Сонхуна это первый раз с мужчиной? Мысль вонзается остро под рёбра, обжигая самой возможностью. Сонхун шипит, горячим дыханием скользя по его губам, большим пальцем медленно очерчивая круги вокруг головки члена. — Кажется, я никогда не говорил тебе, каким красивым ты всегда был. И остаёшься. От слов мутнеет зрение, колени подкашиваются, спина выгибается на скользкой коже сиденья, что скрипит под натиском, и звук растворяется в собственном дыхании. Джейк сжимает челюсть, отчаяние, сшитое с кровью. Он ненавидит как легко восприимчивость Сонхуна находит цель, как губы задерживаются дольше, претендуя на собственность, и низкий, раскалённый стон проходится сквозь позвоночник. Член пульсирует и подпрыгивает в его руке, выделяя предсеменную жидкость, делая головку скользкой, и Сонхун собирает влагу, смазывая. Джейк слегка толкается бедром, c тихим всхлипом, высвободившемся из губ. — Чёрт, Сонхун, — горячая сперма выплескивается из кончика, разбрызгиваясь по чужой пульсирующей руке, покрывая нижнюю часть живота, и скапливаясь в аккуратной копне волос у основания члена. Перламутровая эссенция, вязкая, прилипает к пальцам, и Сонхун отводит руку на мгновение, чтобы скользнуть ею вверх, липко, касаясь голой плоскости груди, пока пальцы не поднимаются выше, к его губам. Почти неосознанно Джейк размыкает губы, и вздрагивает, чувствуя на языке солоновато-сладкий вкус себя. Давление у основания пальца вырывает из него стон, невольный, который выдаёт его полностью, даже когда Сонхун добавляет ещё один палец, и Джейк напрягается. Пак наклоняется, медленно вынимая пальцы и делая последний, томный мазок по изгибу нижней губы. Испачканные спермой губы обжигаются тёплым поцелуем и из груди вырывается дрожащий вздох. Липкий рот спускается ниже, губы касаются, обводят изгибы груди, целуют плоскости мускулов, задерживаются на впадине перед чувствительной вершиной, пробуя сосок, затем кусая, и вбирая отметину зубами. Джейк жмурит глаза, чужие пальцы скользят вниз, обводя плоскость живота, прежде чем ненадолго задержаться у края бёдер. Затем, стремительно, Сонхун раздвигает его колени, втягивая невообразимо близко, складывая в тепло и плотность собственного тела. Издаёт тихий звук, чувствуя, как собственное возбуждение напрягается под тяжестью брюк, горячее дыхание припекает ушную раковину. — Скажи мне остановиться, если слишком больно. Фаланги проводятся по чувствительной дырке, вычисленно, заставляя мышцы спазмировать в неизбежной близости рук, и Сонхун прижимается поцелуем к розовой щеке, когда палец проникает с преднамеренной настойчивостью, сквозь тугое, сопротивляющееся кольцо мышц. Из горла вырывается резкий, жалобный стон, и Джейк выгибается против автомобильного сиденья, зарывая лицо в предплечье. Пак смягчает прикосновение, большим пальцем обводя чувствительный пучок нервов, приспосабливая, пока инстинкт заставляет сжиматься вокруг вторжения. Проклятье вырывается изо рта, хриплое, надломленное. Пальцы проталкиваются глубже, и Сонхун кладет другую руку на поверхность живота, надавливая ладонью, скользя по натянутой коже, шепча, почти случайно, — Расслабься. Пульсирующая дырка восстаёт против него, бьётся, как открытый на воздухе пульс, как палец входит до проксимальных фаланг, и голос срывается с губ, едва более чем дыхание, — Если бы это был кто-то другой, может, я бы смог расслабиться, — и слова зависают, невесомые и непосильные. Сонхун склоняется ближе, губами прижимаясь к предплечью, скрывающему глаза, ртом чертя огонь, присваивая, — Посмотри на меня, — вдоль изгиба челюсти и ключицы. Палец внутри, подталкивает, надавливая ритм, задерживаясь ровно настолько, чтобы напрячь каждую нервную жилку, сделать каждый вздрагивающий импульс острее, прежде чем добавить третий, растягивая. Рёбра раздуваются и сжимаются под дотошным господством, пока растяжение снизу, закручивается вдоль позвоночника, и Джейк подскакивает невольно бедром. — Ты в порядке? Слова ложатся тошно ласково, и Джейк слишком быстро кивает, прежде чем изливает резкий стон, как третий палец, размеренно, растягивает сильнее. Голова запрокидывается назад, Сонхун наклоняется, ловит стон нежным поцелуем. Пальцы закручиваются внутри, давят ровно настолько, чтобы довести до нового предела, губы скользят, оставляя жар и пламя по коже, целуя и прикусывая так, что каждая дрожь откликается на расчётное давление среднего пальца на то самое место расположенное глубоко внутри. Разум мутнеет, видение мерцает за сжатыми веками, — Здесь? Шим, обмирает сквозь полуприкрытые глаза, стараясь не думать об унижении в этом благородном вопросе, но чувствует, как в желудке, сгущается узел возбуждения от несчастных слов, и он стонет против руки, заглушающей его, когда Сонхун трахает пальцами так, что попадает в простату каждый раз. Усилие разжигает огонь в груди, бёдра трясутся, и ногти впиваются в пиджак, ищя сопротивление, опору, — Да, пожалуйста. Удовольствие, уже балансирующее на грани невыносимого, взрывается новой порцией наслаждения, когда второй оргазм пронзает его насквозь. Сперма разбрызгивается по внутренней стороне чужих брюк. Колени, обтянутые плотной тканью брюк, остаются согнутыми, обрамляя его лежащую фигуру. Руки плотно лежат на бёдрах, держат, пока взгляд опускается на бело-горячий след на коже. Джейк ощущает себя обнажённым до костей, уязвимым, румянец подло поднимается по щекам. Пальцы Сонхуна смещаются, покидая бёдра, скользя к поясу собственных брюк, обхватывая язычок молнии, и раздвигая металлические зубцы с тихим шипением. У Джейка застыв на натянутом краю наблюдения, эластичная ткань отслаивается, и жилистый член выскакивает, и он кажется умирает на месте. Желудок сжимается от внезапной волны тревоги и стыда, и Пак, кажется, чувствует это мимолетное беспокойство. Большие пальцы легко скользят по коже и нежное, почти благоговейное давление тянет Джейка вниз, побуждая его опуститься ниже к чужим бедрам. — Тебе не нужно себя заставлять. Мы можем делать это в темпе, который устроит нас обоих. Головка прижимается к входу, прежде чем его бедро медленно продвигается вперёд. Стенки растягиваются и поддаются давлению так, что возврата нет, так что сознание рвётся на части под напряжением, и туман закручивается вокруг чужого образа с взъерошенными волосами, и с красными губами. Одна рука опирается рядом с головой, другая захватывает бедро, приподнимает ровно настолько, чтобы дать жестокое, намеренное пространство, и проникнуть дальше, заставляя разбрасывать вздохи в тесном, прогретом воздухе. Полнота перехватывает дыхание, когда Сонхун входит глубже, пока, наконец, с тихим стоном удовлетворения, не прижимается вплотную бедром, до самого основания. Шим выдыхает надтреснутым голосом после недавних жалких всхлипываний, — Хун. Голос натянутый до предела от боли, и Сонхун замирает, с привязанным к какому-то невысказанному узлу заботы взглядом, и затем снова двигается, направляя член шибко так, что Джейк содрогается. Позволяет размеру осесть в каждую нервную жилку, и затем смещается, едва-едва, чтобы провести жар по натянутым стенкам, отступая, и вновь толкаясь вперёд, с непристойным шлёпком кожи о кожу. Чувственность от толчка сотрясает их обоих. Джейк стонет, пока внизу задаётся ровный, энергичный ритм, и его бёдра покачиваются. Низкий стон раздвигает Сонхуна губы, и он толкается вперёд новым рывком, и всхлип, резкий, ломкий вырывается в тесной тьме. Боль и сладость завязываются в узел слишком тугой, чтобы их различить. Сонхун сужает взгляд, и сквозь туман, застилающий разум, Джейку чудится вспышка, дрожащий отблеск, почти печаль, мелькнувшая так быстро, что её будто не существовало вовсе, столь опасная, что он не смеет верить ей, и молится, чтобы это было лишь обманом собственного рассудка, распадающегося под давлением. Очередной толчок, глубже, жестче, лёгкие рвутся на воздух, и лишь Сонхуна имя спутанное на грани разлома. Сонхун слышит, Джейк знает, что слышит, чувствует в сбое дыхания, в короткой задержке мышцы перед следующим толчком, что обрушивается сильнее, вонзаясь до конца, оставляя Джейка зажмуривать против белого жара, грозящего утопить его без остатка. Незатянувшаяся ссадина на губе вскрывается, и каждый мощный толчок отбрасывает его голову назад. Привкус железа в воздухе и на языке заставляет сердцебиение звенеть в ушах, и ощущение просачивается мимо кишечника, без всяких обиняков, прямо в член. Руки скользят под его, поднимаются вдоль дрожащей линии спины и смыкаются на плечах, западня, что на мимолётное мгновение притворяется объятием. Сонхун наклоняется, целуя окровавленные губы. Язык проникает в теплую полость рта, переплетаясь и сплетаясь с его языком. Колени непроизвольно сжимаются и глаза зябнут от ощущения чужих пальцев затягивающих несильно в кулак его волосы на затылке, и наклонящих её в противоположную сторону, предлагая простор. Сонхун льнёт, спускаясь дыханием по линии его подбородка к шее, с каждым испепеляющим вздохом запуская гипертрофические рубцы. Низкий стон разносится по салону машины, — Хочешь пожестче? Скажи мне, — кожа сиденья тонко скрипит под спиной, липкая, жгучая, ложная шкура, вцепившаяся в собственную, и каждый толчок вырывает Джейка вперёд на дюйм лишь для того, чтобы швырнуть обратно, ломаясь в беспомощном ритме силы, нависающей сверху. — Да. — Да, пожалуйста. Сонхун отталкиваясь, упираясь руками по сторонам головы, пальцами цепляясь в волосы, как в узду, словно без этого они оба сорвутся в бездну, вбивается сильнее, что сама машина качается, как гроб на рыхлой земле. Сквозь влажную завесу волос Джейк улавливает, как у Сонхуна челюсть стиснута железом, губы разодраны в стон. Толчок, глубокий, раскалывающий, заставляет Сонхуна встретиться с его глазами, взглядом сжатым не в похоти, но в чём-то расплавленном. Жидкий блеск, срывается с ресниц, слеза, что обжигает щёку Джейка, крещением, более жестоким, чем любой укус или синяк. Грудь схлопывается в себя, потому что вот оно, подлинное крушение, не разрывающая его боль, не позор, поджидающий с рассветом, но зрелище плачущего над ним Сонхуна, толчком ведомого не только желанием, но и скорбью столь нагой, что с обвалом рёбер, с треском сердца, Джейк чувствует, что это рана, из которой ему никогда не выбраться. Дрожащие пальцы скользят с плеч, касаются щеки, ведя по горячим, мокрым дорожкам слёз, горло сжимается, и из него вырывается зажатый всхлип, который ломается под неумолимым давлением Сонхуна внутри него. — Прости. Сонхун сжимает запястье, прижимает к лицу, и смещается, — Иди сюда, — направляя так, чтобы Джейк сел верхом, оседлая. Губы давят, зубы касаются в острых вспышках, и Джейк прижимается сильнее, руки замыкаются, ногти впиваются в ткань, дрожь проходит сквозь, как общий пульс вины. — Прости, — слово переходит в стон, когда Пак резко входит в него, и его движение попадает в точку, от которой по позвоночнику пробегают электрические разряды. Руки сжимают талию, плоть и подталкивают вниз, трахая глубже с каждым выверенным толчком, и Джейк тонет в трении, в скользком жаре тела о тело. — Ты знаешь, — чужой голос прерывистый, смешанный из похоти, и чего-то почти нежного, — Я скучал по тебе, — Сонхун углубляет угол, входя всем телом, всёобъемлюще, — Больше, чем я даже помню тебя. У Джейка дрожит губа. Слёзы скользят сами собой по щекам, оставляя влажные следы на раскалённой коже, смешиваясь с потом и лёгким налётом поцелуев, в немом, хрупком вдохе, притягивая ближе, и издавая болезненный звук у виска. Где-то меж обожжённого, лихорадочного слияния губ, в том межзубном шёпоте, что выходит уже не воздухом, но самой болью, голос Сонхуна низкий, настоянный на печали, более разящей, чем ярость, — Скажи мне, что ты любил меня, тогда, — и просачивается, как просачивается кровь сквозь бинт. И обвиваются вокруг Шима горла, с каждым слогом выбивая воздух из груди. Сонхун переживается в непосредственной близости, его голова слегка наклоняется, пальцы насторожённо припадают к нижней стороне его челюсти, оказывая лёгкое, настойчивое давление, уговаривая, направляя его голову, чтобы их лбы могли прижаться друг к другу. Воздух вибрирует в горле, у границы этой просьбы, и не знает, задыхается ли он от этого, или от заявленного. Шиму хочется расколоться пополам, он отводит взгляд в сознательной попытке избежать этого момента, но голос трескается, cиплый от изнурения, зажатый между стонами и укусами по коже. — Да, я любил тебя. Стыд накатывает, жгучий, рвущий рёбра изнутри, потому что истина безжалостна, он никогда не переставал. Сквозь всё это Сонхун оставался единственным, которому его сердце когда-либо по-настоящему подчинялось за всё время своего существования, с мальчества и до этой разломанной ночи. Сонхун слегка отстраняется c полуприкрытыми глазами, прижимает губы, целуя, и это ощущается как прощание. Не в мимолётной, легкомысленной манере расставания, а в глубоком, разрывающем сердце смысле, поцелуй, который говорит, что это всё, что дано сейчас, и в последний раз. Обводя позвоночник, задерживаясь на каждой впадине. — Джеюн, — толчки проникают глубже предыдущего, что желудок сжимается и растягивается с каждым изгибом и выпуклостью кончика члена, — Мой Джеюн. Сонхун кусает по шее, от усилий сдержать надвигающуюся эякуляцию. Каждое движение бедёр приближает его к краю пропасти. Джейк всхлипывает, мышцы дергаются, когда удовольствие Сонхуна свертывается и взрывается внутри него, и рваный вздох рвётся наружу. Сонхун катит ритм снова и снова, пока у него не закатываются глаза. Тёплая сперма, влажная и скользкая, растекается вдоль дырки, заполняет так, что позвоночник выгибается, и колени непроизвольно дрожат. Джейк содрогается всем телом, собственное наслаждение, разогретое чужой рукой, обвившей его член, нарастает невозможной скоростью, и вздох рвётся сквозь губы. Слизистый, влажный член Сонхуна внутри доводит каждую нервную клетку до предела, и Джейк кончает. Тела пульсирует с каждым малым толчком, истощённым, растянутым до предела. Руки обвивают спину, скользя по позвоночнику, словно пытаясь унять напряжение, свернувшееся в каждом нерве, губами прижимаясь к глубокому следу укуса, оставленному на шее раньше, отметке, что к утру распустится уродливым цветом. Веки тяжелеют, и пальцы поднимаются, вплетаясь в волосы, и Джейк почти отвлекается на то, что Сонхуну, кажется нравится целоваться во время секса. Липкость под дыркой прилипает, когда бёдро прижимается и трётся, посылая искры затяжной боли. Джейк прижимает щёку к груди Сонхуна, и слышит приглушённый голос. — Останься. — На эту ночь. Шим выдыхает, как будто это смешно, как будто трагическая ирония всего происходящего только что перешла в комедию. — Звучит как плохая идея, — ложь, вымученная, как будто ему нужно выговориться, прежде чем она его задушит. Челюсть Сонхуна дёргается, едва заметно, но достаточно. Достаточно, чтобы Джейк это увидел, почувствовал — будто Сонхуна ударили по больному месту и нужно сделать вид, что удар не пришёлся ему по лицу. Пак касается влажных прядей, аккуратно отводя волосы назад, — Пожалуйста. Джейк почти плачет при этом требовании, и слёзы, что собирались прорваться, не рождались из боли — боль была мышцей, давно пустой, истощённой в иных годах, иных часах, когда это, возможно, имело бы значение, когда стены церкви не отдавались бы эхом, и стоя достаточно близко, он не позволил бы своему молчанию застыть в рану. Желая против всех лет, против всего своего малодушия, быть мужественее, мужественне себя тогда, когда они были мальчиками, когда Сонхун, безрассудный от огня, ударил его отца так, словно смелость была его врождённой правдой. Оружие, которое можно было бы держать голыми руками. Ему следовало тогда рвануться вперёд, схватить чужую руку и бежать, бежать до полной потери дыхания, а не принимать, не превращать тело в ложь лишь чтобы кровь могла высохнуть, молча, без жалобы. И потому теперь, последняя, самая малая милость, что осталась ему, единственная, пожалуй, это провести ночь, прижавшись к объятиям Сонхуна, вдыхать его запах, земной, вымытый дождём. Сердце под ухом Джейка бьётся как барабан, ровно, но разрушается изнутри, потому что Сонхун плачет. И Джейк, никогда не знавший, как быть смелым иначе, кроме как в желании, прижимается сильнее, закрывает глаза и пытается хотя бы на эту одну ночь простить себя настолько, чтобы остаться. Руки приходят медленно, обвивая плечи. Под глазами видимый фиолет, сон с которым сражался и проиграл, всё вокруг кажется чуждым, и слова не приходят, потому что мысль о прощании кажется невозможной, и щиплет нос. Раннее утро окутывает пирс выхолощенным светом. Горизонт бледнеет неохотно, а море стихает, становясь обыденным, словно и оно решило отвернуться. Cонхун двигается первым, без цепляющейся необходимости. Он наклоняется и касается губами щеки, поцелуй маленький, сдержанный, осторожный настолько, что больно. Меньше чем на одно дыхание, Сонхун замирает, зависая между намерением и самоограничением, словно расстояние между его губами и губами Джейка несёт в себе последствия, которые они не в силах позволить. Сонхун делает иной выбор. Вместо этого прижимается лицом к волосам, и большой палец мягко обводит линию другой щеки. Джейк молчит. Слова лишь раскололи бы то немногое, что ещё остаётся целым. И отвечает улыбкой, тонкой, неровной, удерживаемой одним лишь усилием, и смотрит, как Пак отворачивается, как его спина удаляется к машине. Двигатель заводится. Шины шепчут по дороге. Машина уменьшается, затем исчезает. Лишь тогда рука поднимается к груди, пальцы с силой сжимаются поверх лихорадочной настойчивости сердца, словно одним лишь давлением можно удержать его от разрыва. Дыхание сбивается. Слеза срывается, прокладывая дорожку по щеке. Cонхун держит взгляд прикованным к дороге ещё долго после того, как это перестаёт иметь значение, словно одного лишь внимания достаточно, чтобы сохранить то, что он уже оставил позади. Дорога тянется вперёд, ничем не примечательная. Он подчиняется ей до последней возможной секунды. На красном свете привычка даёт сбой, и он смотрит в зеркало заднего вида. Джейка там уже нет. Рука сама собой скользит под лацкан пиджака, и пальцы смыкаются вокруг бумажника. Сверху новая фотография, аккуратная, олицетворяющая семейную жизнь, собранную с тщательностью. За ней, спрятанная глубже, смягчённая временем, другая. Мальчик в школьной форме у моря, рука вытянута, палец указывает на что-то за пределами кадра. Сонхун проводит большим пальцем по истёртой поверхности снимка, следуя сгибу, тому самому, что складывался и расправлялся столько раз, что счёт давно утрачен. Где-то глубоко внутри что-то поддаётся. Не с треском. Не сразу. Ровно настолько, чтобы зародилась трещина.