Вишенка

Вишенка оказывается слишком сладкой, даже приторной. Альбедо ведёт языком по губам, пытаясь этот вкус с них собрать, и сглатывает, едва заметно морщась. Кадык приходит в движение — вверх, вниз, как отдельный живой организм, — а следом за ним приходит в движение и сосед слева за барной стойкой. Альбедо успевает сделать небольшой глоток, мягкий алкоголь приятно прокатывается по горлу и смывает навязчивую вишнёвую сладость. Незнакомец придвигается ближе, занимает разделяющий их свободный стул. Альбедо втягивает носом воздух: виски, кола, мята, самая малость пота и мускуса, толика уда и отголоски мускатного ореха. И много, много назойливости. Он открывает было рот, и Альбедо выхватывает остроту чужих премоляров, но голос бармена отвлекает от дальнейшего сбора информации. — Слишком сладко? Альбедо кивает. Бармен хмурит брови, активнее натирает стакан и ставит его на стойку куда громче нужного. Возможно, от него ожидали другого ответа, думает Альбедо. Есть шанс, что можно попытаться всё исправить и пояснить. — Быть может, были нарушены временные рамки этапа вымачивания вишни в сахарном сиропе, — начинает он. Приходится постараться, чтобы донести мысль чётко и ясно в мерном гуле голосов, музыки и смеха со всех сторон. — Мне кажется, процесс замачивания в диоксиде серы и оксиде кальция был верным — вишня достаточно плотная, правильно плотная. А вот с сахаром что-то пошло не так. Незнакомец на соседнем стуле нетерпеливо ёрзает. Мгновение — и Альбедо ощущает чужое дыхание на своей щеке. — Это всё очень увлекательно, — проговаривают ему прямо в ухо. Голос — смесь мёда с чёрным перцем. — Но как тебе такой факт: я умею завязывать черешки от вишенок... — Альбедо отмечает паузу, догадываясь, что она намеренная, — языком. На стойку опускается ещё один стакан, громче и звонче прежнего. — Кайя, — бармен выгибает бровь. Ярко-красные волосы обрамляют его голову огненным ореолом, прядки выбиваются из небрежного хвоста, полотенце перекинуто через плечо. — Перестань. — Дилюк, — отзываются ему в ответ. Дыхание всё ещё щекочет скулу Альбедо и мучительно медленно добирается до уха. — Не будь таким занудой. Дилюк фыркает, возвращаясь к своим стаканам. Альбедо чувствует нужду что-то сказать, но не может определить, что именно придётся сейчас к месту. — Всего три процента населения планеты могут завязать черешок от вишни языком во рту. В ответ он слышит смех: низкий, глубокий, такой же сладкий, как сахарный сироп для вымачивания мараскиновых вишен. Альбедо уже пробовал сегодня их на вкус. Возможно, если опробовать на вкус и этот смех, будет не так уж приторно? Он делает ещё один глоток. В горле становится до приятного горячо, и так же горячо становится где-то под ухом. — Я могу завязать его в узелок языком у тебя во рту, — Кайя выдыхает слова медленно, смакуя каждое из них, и всеми из них наслаждается. Альбедо чувствует: как тот сглатывает, как едва ощутимо касается губами уха и выдыхает ещё одну порцию воздуха, куда горячей и плотнее прошлой. Альбедо чувствует — тот не шутит и правда может это сделать. Он замирает, пытаясь понять главное: хочет ли убеждаться в этом на практике. Быстрого ответа у него нет. Ему всегда нужно больше времени: подумать, оценить риски, взвесить все за и против. Собрать мнения и проанализировать их, сделать выводы и подкрепить их всеми доступными данными, и только после уже решиться — и чаще всего к моменту, когда Альбедо говорит своё «да», его уже никто не ждёт и не слушает. Кайя, укладывающий ладонь ему на поясницу и забирающийся руками под тёмную рубашку, совсем не похож на человека, который отличается железным терпением. — Я не... — пробует Альбедо. Ему нужно немножко больше времени: подумать, прокрутить в голове несколько из возможных сценариев. Рука Кайи, двинувшаяся вдоль его спины вверх, а потом потянувшаяся вниз, количество этих сценариев сокращает вдвое. «Тебе надо выходить из зоны комфорта», — то и дело говорит ему Розария. И сегодня говорила точно так же, слово в слово, и смотрела сердито, будто он — провинившийся в чём-то щенок. И Альбедо последовал её совету, впервые за много месяцев пятничным вечером направляясь после смены в лаборатории не к себе домой, а в пусть и ближайший, но всё-таки бар. Послушался её, заказывая коктейль и обхватывая губами ярко-красную вишенку. Он не любит вишни, но он хочет попробовать что-то новое. Правда, пока что всё, что он пробует за сегодня, ему не нравится. — Тебе понравится, обещаю, — заверяет Кайя. Пока Альбедо прокручивает в голове бесконечные сценарии с многочисленными за и против, тот успевает придвинуться ещё ближе, едва ли не плечом к плечу. Пальцы оказываются уже не только под рубашкой, но и прибираются под резинку брюк на пояснице. Альбедо за ним не поспевает. Но успевает кивнуть. Розария говорит выходить из зоны комфорта, но выходит он — вместе с Кайей — из шумного зала за тонкую дверь. Дилюк бросает Кайе ключи от этой двери и не очень-то старательно прячет усмешку, заставляя Альбедо ощущать себя немного не в своей тарелке. Ровно до момента, пока дверь не закрывается за ними обоими. Становится тише, но ненамного — их отсекает от пятничного гомона, но его помощник на пути к новизне сам оказывается не таким уж тихоней. Кайя везде: припирает Альбедо спиной к двери и наваливается всем телом. В ноздри бьет уд, горячая кожа обжигает его, прохладную и тонкую. Кайя целует умело, будто занимается этим без малого каждый день — Альбедо может похвастаться такой регулярностью только в визитах на работу. Язык толкается ему в рот — один, без вишенки и черешка, — но и это перебор; из зоны комфорта он не выходит, а вылетает, и мчится куда-то дальше, старательно отвечая на поцелуи, выуживая для этого из закромов весь свой скудный и не очень уж показательный опыт. Альбедо выдыхает в чужой рот, и то, что с воздухом выдыхает и стон, замечает не сразу. — Ты... — Кайя отстраняется. На губах поблёскивает слюна, и Альбедо делает первое, что приходит в голову и что подходит под понятие чего-нибудь новенького: тянется рукой и смазывает её пальцами. Кайя не договаривает, вместо этого обхватывая их губами. Он ни за что не расскажет об этом Розарии — вообще никому никогда не расскажет. Мягкий язык скользит по чуть огрубевшим от вечных экспериментов подушечкам осторожно и плавно, забирается между пальцами, достаёт практически до ладони. Альбедо чувствует себя странно: возможно, стоило вымыть руки. Но тогда с кожи окончательно сошла бы вишнёвая сладость. Кайя переключается с пальцев снова на его губы, и Альбедо чувствует всё опять: едва заметный мускатный орех, перебиваемый приятной солёностью, и что-то ещё, название чего он благополучно забывает и вспоминает чуть позже. Такое на вкус возбуждение. Слово приходит в голову, когда ловкие руки успевают не только распахнуть его рубашку, но и справиться с пуговицей на штанах. Теснота в них вмиг сменяется долгожданной свободой, жар перекрывает прохладой — всего на секунду. Дыхание опаляет живот, и Альбедо медленно опускает голову, практически уговаривая себя посмотреть вниз. Перед ним часто стоят на коленях. В девяноста восьми процентах случаев — лаборанты, уронившие что-то, разлившие очередную смесь или потерявшие под массивными шкафами колпачок от ручки. На Кайю, видимо, в жизни Альбедо отводятся оставшиеся два процента, и того, судя по растянутым в улыбку губам, между которых то и дело скользит кончик любопытного языка, такие цифры абсолютно устраивают. — Скажешь что-нибудь? — шепчет он, и слова оседают горячим отпечатком на бледных бёдрах, с которых уже спустили и штаны, и бельё. — Эти твои научные факты чертовски заводят. У Альбедо не получается думать. Пальцы Кайи выводят круги на коже, поднимаются по груди, наверняка осознанно не доходя считанные миллиметры до сосков. Язык чертит что-то невообразимое над лобком, то и дело опускаясь ниже, где пульсирует и сжимается. Он пробует, но пока ещё не вслух: «Учёные считают, что полчаса секса сжигают калории от одной съеденной пиццы». Кайя пробует тоже: спускается чуть ниже и ведёт языком по моментально откликающемуся члену. От головки и вниз, до самого основания — медленно, Альбедо хватает ещё на несколько негласных фактов. И так же не спеша поднимается обратно, отрываясь и отстраняясь. Кайя сидит перед ним на коленях, призывно приоткрыв покрасневшие губы, и Альбедо ни о чём, совершенно ни о чём не может думать. Но он пробует снова: «Учёные считают, что пятьдесят минут орального секса сжигают калории от трёх съеденных гамбургеров». Вслух, правда, получается совсем не это. Вслух он стонет, запрокинув голову и звучно стукнувшись затылком об дверь. Кайя обхватывает губами самый кончик члена, но сжимает плотно, и не выпускает, пока не вбирает в себя наполовину, и проходится внутри по нему языком — плавно, обводя набухшие венки, задевая тонкую кожу только там, где ощущается особенно хорошо. Альбедо, в целом, сравнивать не с чем. Рука поднимается будто сама по себе, и он придушивает на корню очередной протяжный стон, прикусывает ребро ладони, точно зная, что наутро будет созерцать на бледной коже следы своих же зубов. Кайя ворчит, и вибрации от его голоса бегут по напряжённому члену искрами тока, прошивают бёдра и заставляют подогнуться не очень устойчивые уже колени. Руки Кайи взлетают вверх, стискивают его собственные, отнимают ото рта и заводят за спину. — Говори со мной, — просит он, перехватывая пальцами запястья. Он смотрит снизу вверх, из-под ресниц; тяжёлый, влажный и текущий член прижимается к его щеке, оставляя на коже следы, но спустя мгновение снова оказывается в плену горячего рта и юркого языка. Этим языком, Альбедо уверен, можно связать в узел не только веточку от вишни. Слов не остаётся, и поэтому он стонет, реагируя практически на каждое движение. Кайя берёт глубже, практически касается носом лобка, низ живота щекочут выбившийся прядки длинных волос, и Альбедо на короткий миг жалеет, что не может ухватиться за них пальцами — его держат крепко. На очередном стоне, когда головка упирается в глотку, а колени начинают дрожать, ему кажется, что музыка в зале за дверью становится чуточку громче. Кайя становится громче тоже: глухо постанывает, расстёгивает молнию своих ужасающе тесных брюк и сразу же наполняет тёмную и тесную подсобку влажными звуками скользящей по члену руки. Альбедо не может смотреть куда-то кроме него: по подбородку течёт смешанная со смазкой слюна, глаза горят даже в полумраке, а зрачки широкие настолько, что от радужки остаётся всего ничего. У Альбедо хорошая память, и он хочет запомнить то, что сейчас видит и то, что сейчас чувствует. Внутри слишком горячо, ему будто бы тесно в собственном теле; бёдра сводит, пальцы на ногах поджимаются, голос хрипит, пока оргазм взрывается в нём всепоглощающей огненной волной, окутывая и сжигая. Колени никчёмные, бесполезные; Альбедо оседает на пол вплотную к Кайе, едва успевшему разомкнуть губы, и шумно дышит, глядя над его плечом. Но Кайя не оставляет его в одиночестве: целует, толкаясь испачканным языком в рот, и Альбедо морщится от непривычного и резкого вкуса. Он представлял секс иначе — но, видимо, практика иногда расходится с сухой теорией. Кайя кончает себе в ладонь минутой позже, все это время продолжая наполнять подсобку томными стонами и жаркими выдохами рот в рот. Зона комфорта, думает Альбедо, на сегодняшний вечер расширилась уже достаточно. В баре оказывается так же жарко, как и в подсобке. Альбедо понимает, что забыл застегнуть рубашку, только когда усаживается на облюбованный ранее стул у стойки снова. Дилюк ставит рядом с ним тот же самый коктейль. — Может вот эта вишенка будет вкуснее, — он подмигивает, и Альбедо хмурится, пытаясь зацепиться за нить разговора, ускользнувшую от него в увлекательных попытках пробовать новое. — С соблюдением всех технологий, всё такое. — О, — только и может выдохнуть он. Голос хрипит, будто бы отсасывал он, а не ему. Дилюку об этом знать или даже догадываться, впрочем, не обязательно. Розарии тоже. Альбедо тянется к стакану с коктейлем, но Кайя вторгается в личное пространство второй раз за вечер — и снова быстрее, чем удаётся заметить. Вишенка исчезает между его тронутых хитрой улыбкой губ. Альбедо не может не улыбнуться в ответ.