Песнь синего кита

Что над нами — километры воды, Что над нами бьют хвостами киты, И кислорода не хватит на двоих. Я лежу в темноте. Наутилус Помпилиус — Дыхание

      20.06       Сейчас мы делили все на «до» и «после», потому что слишком многое изменилось.       Изменился Кай. Первое время ему было очень тяжело. Как всегда бывает после большого горя, изнутри его мучила душевная неопределенность. Прежние принципы, взгляды на мир устарели, новые ещё не устоялись, поэтому потерянный, опустошенный Кай бродил тенью, мало ел и плохо спал. Каждую ночь ему снились кошмары, и мне приходилось успокаивать его сказками и колыбельными; нередко мы засыпали лишь под утро. Но потом он собрался. Как тогда, месяц назад, одним волевым усилием наполнился определенностью и спокойствием. Из глаз исчезли обреченная печаль и тот нечеловеческий холод, что так пугал меня вначале. Потеплел Кай, и в каждом слове, движении теперь — неумелая, неловкая нежность. Кажется, он сам порой стесняется своей открытости, но ничего не может с собой поделать. И вроде надо радоваться, только чувствую я в этой нежности обреченность, и она меня пугает.       Изменился я. Вглядываясь в Кая, изучая его, словно под лупой, я проникаюсь отвращением к себе самому. Почему? Все просто. Кай не совершенство: он невероятно труслив во взаимоотношениях с людьми, боится разочарований, которые те могут ему принести — отсюда его высокомерие и грубость; он излишне циничен и принимает примитивное и гадкое за суть жизни; он убежденный пессимист, и его стакан всегда наполовину пуст. Но все это не от глупости или испорченности, Каю просто не хватает знаний. Он много читал, но что расскажут книги, если никто не поможет в них разобраться? Как что-то понять в себе и мире, если не у кого спросить и не с кем поделиться своими рассуждениями?       Я привык копаться в чужих душах, изучать, раскладывать по полочкам чужие страхи, желания, надежды; при этом заниматься самоанализом я не любил и делал это крайне редко — слишком неприятное занятие.       Итак, у меня было все: знания, учителя, собеседники, да и с головой, вроде, все в порядке. Что мне это дало? Ничего. Кто я? Рубаха-парень. Со всеми в дружбе, всем нравлюсь, всем хорош. И улыбаюсь красиво. А что там за этой улыбкой? Что прячется за философским трепом? Пустота. Вся моя жизнь — вечный поиск удовольствий, бессмысленный фейерверк развлечений. Но я ищу не просто чистый кайф, нет, мне нужно что-то поизысканнее, поинтеллектуальнее. Пусть со стороны кажется, что я полон света и добра, на самом деле я — пустышка.       Чем больше мы говорим с Каем, тем больше я увлекаюсь самоедством. А наговориться мы никак не можем. С неумолимым отсчетом времени в наших отношениях появилась какая-то обреченная исступлённость. Исступленные поцелуи и взгляды, исступленные прикосновения… и разговоры. До сухости во рту, до душевной опустошенности, до самого утра. Мы говорим обо всем: о жизни, о людях, о Боге, о счастье, о добре и зле. Я судорожно ищу внутри себя самое доброе и ценное, чтобы передать ему, а Кай жадно слушает, впитывая в себя все мои мысли и взгляды.       Что я могу ему рассказать? О том, что жизнь нужно принимать такой, какая она есть, одинаково радуясь и взлетам, и падениям? О том, что кроме разочарований люди могут приносить и великое счастье? О том, что нужно жить в гармонии с собой и миром? Но для Кая — это слишком общие, ничего не значащие фразы, поэтому я рассказываю ему о вере, которая помогает жить, об аскетичной жизни, которая очищает душу, о Боге, который ведет за собой. Рассказываю, а самому стыдно. Не мне учить тебя этому, Кай, ведь я сам живу совсем не так...       Изменились и наши отношения. Совсем не ощущаю я теперь Кая испорченным, избалованным полуподростком, слишком уж обманчива его беспомощность. С тех пор, как он заговорил, удивляя меня глубиной и проницательностью своих суждений, я посмотрел на него совсем другими глазами. Мне открылся печальный философ, смотрящий на мир сквозь причудливые очки собственных видений.       Философия его жизни строится на страшном внутреннем противоречии: между миром его иллюзий и реальным миром нет гармонии. Кай словно застрял где-то посередине. Своих фантазий он боится, потому что и врачи, и семья убедили его, что все это болезнь, сумасшествие, а вот любить мир реальный никто Кая так и не научил. Но он все равно тянется к нему, изучает, все цепко подмечает своим живым умом. Кай любит факты и конкретику. Все тонкие материи, человеческие эмоции и ощущения, подтексты для него — дремучий лес. Поэтому неудивительно, что в реальном мире он видит все самое неприглядное, и считает, что это и есть истинная суть вещей. Я бы потерялся от этой бесприютности, но Кай совсем другой.       — Кай, как же ты живешь?       — В смысле?       — Ну… Реальность тебя пугает, свои видения ты ненавидишь. Как тогда жить?       — Она меня не пугает. Чтобы в ней выжить, нужно подчиняться определенным правилам. Они мне не всегда приятны, иногда даже отвратительны, но я понимаю, что по-другому никак. Обычно я стараюсь свести контакты с ней к минимуму. В конце концов, тут только мое тело. Ты ведь как-то спрашивал меня о татуировке. Теперь тебя не должно удивлять её значение.       — Правилам?       — Конечно. Все в мире изменчиво, ни к чему нельзя привязываться. Особенно изменчивы люди, поэтому не стоит им доверять…       — Подожди, ты не ответил на мой основной вопрос!       Кай отрешенно смотрит на меня: я снова прервал его любимый монолог, о том, что в нашем мире все бренно и тленно.       — Все очень просто — книги. Мир слов и предложений. Он тоже не всегда идеален, но при желании его можно додумать и изменить. Хотя меня не всегда увлекают сюжеты. Иногда достаточно нескольких красиво составленных фраз и мне уже легче.       — Но нельзя вечно жить в книгах! Разве это жизнь? — я безжалостно рушу хлипкую, ни на чем не основанную конструкцию, и Кай недовольно замолкает.       Это один из наших первых диалогов. Впоследствии я научился спокойнее воспринимать его жизненную философию, а Кай начал переосмыслять то, что до нашей встречи казалось ему незыблемым. Взамен он требует полной откровенности от меня. Вопросы сыплются градом: А какова цель твоей жизни? Приносишь ли ты пользу своей работой? В гармонии ли ты с самим собой?       Задыхаясь от обрушившегося на меня понимания того, что мое счастье — всего лишь иллюзия, фарс, я все же отвечаю предельно честно: нет, мое существование бесцельно и ничем не оправдано. Моя работа приносит удовольствие и спокойствие только мне, пользы от неё никакой. О гармонии не может быть и речи, ведь по жизни я везде и со всеми именно такой, какой нужен окружающим. Что во мне настоящего, не знаю ни я, ни люди вокруг меня.       Его вопросы уводят меня в дебри собственных размышлений и переживаний. Но то, что я совсем заблудился, я понял, когда Кай стал рассказывать о своих снах. Норвежскими дремучими лесами нависают они надо мной, щерятся скалистыми берегами фьордов. Он рассказывает их шепотом, словно боится, что они станут правдой. Кай видит мир то глазами умирающего старика, то новорожденного младенца, то разрывает свежее мясо волком, то прорастает корнями дерева в землю. Мне страшно. Я не могу представить, как, как эти тысячи миров, тысячи обличий уживаются в его голове?       По дрожащим пальцам, по затуманенному взгляду я вижу, что никому еще он не рассказывал о своих видениях так много. Открытый, доверившийся, пустивший в душу — он такой только для меня. Благодарность мешается с острым возбуждением, и разговоры нередко рассыпаются жаркими прикосновениями, трепещущими телами, белесыми каплями на скрученных в жгуты простынях.       Мне душно и страшно в этом лесу. Я выхожу из дома, иду по разбитой дороге все дальше и дальше, туда, где начинаются заброшенные поля. Там просторно, светло и нет места душевным тревогам. Но только не сейчас и только не мне. Внутри все воет от невысказанного, непонятого. Ещё никогда я не чувствовал такой дисгармонии с окружающим миром.       Что дальше?       22.06       Кай хмурится и не смотрит на меня. Сидит целый день со своими книжками, даже поесть не вылезал. Я виноват, знаю, но что уж теперь говорить.       Мы поссорились позавчера, когда я, пребывая в ужасном состоянии, откопал на дне дорожной сумки бутылку абсента и несколько косяков, подкинутых одним моим знакомым. «Для того чтобы твой отпуск стал ещё более незабываемым!» — кажется, так он сказал. Мне просто хотелось немного расслабиться и отпустить ситуацию. Я слишком устал.       Уже после первой затяжки мне действительно стало легче: голова опустела, мышцы расслабились, а мир вокруг смазался и поплыл разноцветными кругами. И что я так парился? Дети часто рассказывают мне, что летают во сне. Может, и я когда-то летал, просто забыл об этом.       Мне виделось, что отрасли у меня яркие крылья и я бабочкой полетел над лесами, захлебываясь свободой и счастьем. Не нужно было возвращаться в город, не нужно было менять что-то в себе, не нужно было расставаться с Каем. Он тоже был бабочкой, черной, с причудливым узором на крыльях, и беззаботно кружил над цветами…       Когда я очнулся, за окном была глубокая ночь. Кай дремал у меня в ногах, измотанный и расстроенный. Чувствовал я себя преотвратно: голова раскалывалась, во рту ощущался неприятный рвотный привкус. Н-да…       Кай так и не рассказал, как меня колбасило целые сутки.       Сухое и слегка разочарованное «ты так же несовершенен, как и мир вокруг» было единственным, что он сказал мне после. Вроде и правда, но от Кая это звучало как оскорбление.       Пора собирать сумки.       24.06       Подул холодный северный ветер. Зашумел лес на болоте, зашевелись верхушки высоченных старых рябин, которые сажал ещё мой прадед. В воздухе чувствовалось стылое дыхание осени. С тоской понимал я, что все, время вышло, пора уезжать. Бросать этот вновь ставший родным дом, и лес, и поля... «А как же Кай?» — заныло что-то глубоко внутри. Это, конечно, был самый мучительный вопрос, на который у меня не было ответа. Я не хотел даже думать об этом.       Это лето, как пестрое одеяло, было соткано из множества красочных лоскутков-воспоминаний. Надо запечатлеть каждое, сохранить на всю жизнь — почему-то кажется, что такого лета больше не будет. Я закрываю глаза и вижу картинки солнечных, жарких дней. Кай плывет, рассекая Белое озеро ловкими, сильными движениями. Он хороший пловец, и мне за ним не угнаться. Зато когда я начинаю брызгаться, равных мне нет, и Кай, захлебывающийся хохотом и переливающейся на солнце водой, становится для меня легкой добычей. А потом мы сохли на деревянном пирсе, подставляя плечи под горячее солнце. Поцелуи были робкими, боязливыми: мало ли кто может появиться рядом? От страха быть обнаруженными возбуждение возрастало. Что-то нетерпеливо дрожало внутри, плавки становились тесными, и тогда Кай тащил меня домой — знает, что лесную романтику я не одобряю. Слишком много в лесу клещей, и кормить их я не собираюсь.       Ещё была лесная малина, которая намного вкуснее и ароматнее домашней. Сладкоежка Кай уплетал ее за обе щеки. Его даже не пугали ни исцарапанные кустами руки, ни байки про медведей, что я ему травил. Хотя однажды мы нехило струсили, услышав шум в зарослях, но нам повезло — это оказался такой же ягодник, как и мы. От малины поцелуи были сладкие. Мы опять спешили домой.       В дождливые дни мы особо не вылезали из домика. Пели песни, читали книги или просто сидели в обнимку под теплым боком печки и разговаривали обо всем на свете. В один из таких дней я стал расписывать печку цитатами из песен, книжек и просто собственных выдумок. Получалось здорово, как стены в «Доме, в котором…». Всегда хотел это сделать, но раньше мне не разрешали, а тут уж я сам себе голова. Кай вначале наблюдал со стороны, посмеиваясь над моим увлеченным видом, а потом неожиданно решил присоединиться. Так на печке появилось гордое блоковское:       «Приди.       Бери меня, торжественная страсть.       А завтра я уйду — и запою».       И ещё странное цоевское:       « А потом, придет она.       "Собирайся, — скажет, — пошли,       Отдай земле тело".       Ну, а тело не допело чуть-чуть.       Ну, а телу недодали любви.       Странное дело».       Почему? Зачем? Кай лишь пожимал плечами и рассеянно улыбался. Вокруг глаз появлялись морщинки, изящные пальцы неловко крутили кисточку, оставляя на руках и одежде траурные разводы. Поцелуи были полны любви и нежности. И не надо было никуда спешить...       Сумка собрана. В зеркало на меня смотрит совсем несчастный Май. Наверное, самый несчастный на свете.