Песнь синего кита

Нас двое. А это значит что-то рядом живое, А это значит мы молекулы воздуха, Тремся ребрами в картинах у Босха И не снимаемся в киношном отстое, Раритетами валяемся в лавке, Мы как дети капитана Гранта И закадровый голос актера-педанта Раскроет сюжет нам. Курара — Нас двое

      14.06       Время потекло, пожурчало быстрее. Если первые дни отпуска, изобилующие встречами, событиями и яркими впечатлениями, длились, кажется, целую вечность, то прошлая неделя пролетела стремительно и как-то незаметно. Я пытаюсь остановить мгновения, но они утекают, как песок сквозь пальцы, и с этим, к сожалению, ничего не поделаешь. Слишком умный Кай говорит, что это проблемы моего восприятия, и время тут вовсе не причем. Может быть, он и прав.       Ещё одно удивительное открытие: Кай подружился с Люкой. Когда девушка успокоилась и перестала недовольно коситься на наши переглядывания и прикосновения, изменилось и ее отношение к Каю. Эти двое, сойдясь на любви к литературе и языкам, могут теперь болтать часами, а мне остается сидеть в сторонке и слушать. И я даже не знаю, кого ревновать.       Наблюдая за ними, я думаю о том, что происходящее так странно и невероятно, что больше похоже на сказку, чем на явь. Может быть, это все, да и я в придачу — лишь сон, привидевшийся Каю во время приступа? Я уже ничему не удивлюсь. Как бы там ни было, я рад за парня, чувствую, что мы с Люкой хорошо на него влияем. Когда он рассказал, что практически ни с кем не общается, я не поверил — с нами же нашел общий язык. Но наблюдая, как Кай взаимодействует с людьми в кафе, магазинах, просто на улице, я все же пришел к выводу, что мы с Люкой — скорее исключение, и если бы не сложились так звезды, этот гордец на нас даже не глянул. Кай привык закрываться от окружающих надменным взглядом, резкими словами или вовсе равнодушным молчанием. Уж не знаю, что было причиной: странная болезнь, слишком заботливые родители, следящие, наверное, за каждым его шагом, собственное убеждение в своей уникальности и неповторимости или все вместе — но Кай, такой загадочный и неприступный на первый взгляд, на деле оказался печальным изгоем. В школе, универе, на работе таких не чморят — боятся, но в свою компанию не пустят. И Кай может сколько угодно рассказывать мне, что ему нравится одиночество, но в эти байки я не поверю: во-первых, мы все-таки социальные существа и общение нам необходимо, как воздух, во-вторых, вижу же я, как он радуется, что рядом кто-то есть. Дело тут даже не во влюбленности — он просто изголодался по людям.       Уже третий час ночи, пора ложиться спать, ведь завтра меня разбудят ни свет, ни заря. Кай — неугомонный жаворонок, во сколько бы ни уснул, проснётся он рано и долго поспать мне не даст. Сам он уже вовсю дрыхнет рядышком. Что он видит сейчас во сне? Неужели свои волшебные видения?       17.06       Мне осточертела городская духота, поэтому сегодня я предупредил Кая, что через три дня мы уезжаем. «В твое родовое поместье?» — улыбнулся он. Вот Люка! Вот сплетница! Все уже рассказала, а я, между прочим, хотел сделать сюрприз. Кай, оказывается, даже подготовиться успел: набрал у Люки целую стопку книжек, которую мы, конечно, повезем с собой. Ладно, чем бы дитя ни тешилось, как говорится.       Сегодня можно подводить итоги моего полуторанедельного «воспитания». Буквально через несколько дней после нашего знакомства я окончательно убедился, что Кай не очень-то приспособлен к самостоятельной жизни: готовить он, конечно, любит, пусть даже свои вегетарианские блюда, а вот все остальное... Уборка, стирка, глажка — будучи холостяком, я к таким вещам привычен, мне даже нравится вести хозяйство, так что обучить всем этим премудростям Кая стало для меня делом принципа. Признаться, я ожидал встретить бурное сопротивление, но, на удивление, Кай проявил себя способным учеником. Как оказалось, сидеть без дела он не любит, а учиться чему-нибудь новенькому — это вообще его хобби, поэтому быстро приноровившись мыть посуду, наводить порядок в доме и развешивать постиранное белье, он уже ругался и гонял меня, если вдруг я не делал что-то или делал недобросовестно. Воспитал на свою голову, называется!       Я не осуждаю Кая за его полную дезориентацию в обычном мире. Анализируя особенности его характера, я понял: он — жертва дурацкого воспитания. Родители его обожали и, наверняка, часто баловали, поэтому Кай вырос высокомерным и самовлюбленным. При этом он ничего не делал, учился и работал только для удовольствия и, по сути, ни с кем не общался — вот и выходит, что иначе как дурачком его в семье не считали. Пусть даже любимым. Может быть, раньше эти приступы были сильнее, раз его так берегли? Как бы там ни было, жуткая это смесь — бесконечное обожание и полная уверенность, что твой ребенок абсолютно бестолков. Это уже хорошая почва для комплекса неполноценности, ядовито смешанного с завышенной самооценкой. Скажете, такого не бывает? Бывает, насмотрелся. Обычно это самые неадекватные, непоследовательные и негармоничные в группе дети, которых родители своей неразумностью совсем лишают душевного покоя. К тому же часто они не умеют делать элементарные вещи, ведь им просто не дают научиться. Даже если у ребенка действительно диагноз, подтверждающий его «неполноценность», или, как сейчас говорят, «особенность» — такое отношение до добра не доведет. Так и тут. Кай — очень умный, очень способный парень, но кому нужен его ум без нормального образования и хотя бы элементарных навыков общения? Такое впечатление, что его родители вообще не задавались вопросом, как он будет жить без их помощи. А они ведь не вечные! А что если... Вполне разумно предположить, что стресс Кая как раз был связан с тем, что по тем или иным причинам он потерял родительскую поддержку. И я догадываюсь, что могло произойти… Мне жаль его, но ведь что бы ни случилось, нельзя всю жизнь прятаться от воспоминаний!       Иногда за размышлениями я забываю, что Кай мне любовник, а не пациент. Наверное, одно другому не мешает. Вообще, чем ближе мы становимся, чем больше к нему привязываюсь, тем сильнее ощущаю противоречивое и сложное чувство, которое условно я называю «нас двое». Впервые за все мои отношения меня посетило это чувство единства — я уже не понимаю, где заканчивается «я» и начинается «он», поэтому неудивительно, что все проблемы и переживания Кая автоматически становятся моими.       20.06       Как я люблю путешествовать! Дорога тоненькой ниточкой уходит вдаль, словно разматывается волшебный клубок из русских сказок. Мимо проносятся заброшенные деревеньки, леса, поля. А в конце пути — моя маленькая родина, мой личный рай на земле — заброшенный, сырой, прохладный, но все же горячо любимый. Рядом хмурился Кай. Всю ночь он читал и в итоге совсем не выспался, а я с утра так спешил выехать, что не дал ему выпить законную чашку кофе. Поэтому сейчас, во время стоянки, когда он добрался, наконец, до термоса, его уже не оторвать. Иногда мне кажется, что если люди на две трети состоят из воды, то он состоит из кофе. Не любит спать, наверное, боится своих видений. Надо бы переводить его на цикорий, иначе посадит сердце, упрямец. Эти мысли и чувства, слишком заботливые, слишком домашние, тревожат меня. Каю бы такое внимание точно не понравилось. Одно дело — высказать такое девушке, но нормально ли так заботиться мужчине о мужчине? Совсем запутавшись, я решил ничего не говорить, а просто купить и дать ему попробовать — авось понравится.       С утра у нас состоялся интересный разговор. Наблюдая, как я свечусь от счастья и подпеваю «ДДТ», он поинтересовался, в чем причина моего веселья. И как тут объяснить человеку, всю ночь просидевшему над Керуаком и путешествующему совсем по другим дорогам, что у тебя спонтанный приступ любви к родине? Но я попытался, и Кай слушал меня на удивление внимательно.       Я не помню, чтобы я кому-то так раскрывал душу. Есть общие вещи, о которых можно говорить с кем угодно и когда угодно, есть мелочи, которые хранишь глубоко внутри и только для себя. Но с Каем хотелось поделиться всем, что у меня есть. Я рассказывал, что там, куда мы едем, есть волшебные леса, которые даже пахнут не так как на юге. Летом они полны земляники, черники, грибов; а если забредешь в самые дебри, то кажется, что сейчас на тебя вылезет леший. Сосны там на закате приобретают такой удивительный цвет, что даже нет ему названия. А вода в Белом озере холодная и кристально чистая, и когда вылезаешь оттуда, искупавшись, кажется, что ты не только тело омыл, но и душу. Да и вообще это чудесный край, я рад, что там прошло мое детство…       Весь рассказ Кай не отрывал от меня взгляда. Не уверен, понял ли он мои чувства, но уж точно проникся тем, что это дорого мне — пока этого достаточно.       Приятным сюрпризом стало то, что Кай начал задавать вопросы. Раньше такого не было — обычно он просто слушал. А тут осторожно, хорошо обдумывая, что спросить, Кай составлял для себя картинку моего детства. Ему нравились четкие вопросы: как? с кем? где? когда? Мой любимый вопрос «почему?», похоже, казался ему ненужным и неинтересным. Хотя один раз он все же всплыл: «Почему родители отправили тебя в деревню? — спросил удивленно Кай. — Неужели тебе было комфортно без них?» Не то, что комфортно, — это вообще было самое замечательное время в моей жизни! В городе я мешался под ногами и часто болел — в деревне же был свободен как ветер и абсолютно счастлив. Да, для Кая, замученного излишней родительской опекой, считавшего своей «родиной» квартиру, из которой не очень-то любил показывать носа, понять это было трудно. Я с удовольствием думаю о том, что если бы этот сухарь не встретил меня, то он наверняка прожил самую скучную и бестолковую жизнь на свете.       Ладно, пора завязывать с писаниной — скоро выезжать.       30.06       Впервые за десять дней, я наконец-то могу спокойно сесть и записать все, что случилось за это время. Поистине, то было время великих подвигов и свершений! Да уж, сейчас, когда наше полудикое выживание сменилось более или менее налаженным бытом, первые дни вспоминать страшно, но раз мои дневниковые записи плавно превратились в летопись летних приключений, то я, пожалуй, это сделаю. Потом будет что перечитать и вспомнить.       «Милый дом» встретил нас могильной сыростью, беспорядком и полной необустроенностью. Меня не было здесь три года — когда умерла бабушка, мне стало тяжело сюда приезжать, а родители деревенский отдых не любили, поэтому дом пустовал. «Это и есть твое родовое поместье?» — с ужасом в голосе спросил Кай, рассматривая заброшенный участок. Оно самое, любимое и родное, только запущенное.       Наскоро перекусив, мы принялись за работу. Начали с дома: без устали топили печку, чтобы выгнать сырость и затхлость, сушили матрасы, мыли, чистили, убирали… К счастью, погода была не дождливая, но даже это особо не радовало. Спали в одежде, питались кое-как, и пока не было воды, даже помыться не могли.       Это время преподнесло мне хороший урок. Я вдруг осознал, что в моем отношении к Каю есть и неприятная сторона: мне хотелось обеспечить ему все удобства и не допускать к тяжелой работе, а это, если говорить начистоту, означало, что я воспринимаю его не как мужчину, а как любимую девушку. В какой-то степени я шел по стопам его родителей, ничего не дававших ему делать, но только в ещё более унизительной форме, подчеркивая его «особость». Кай поначалу терпел, лишь фыркал насмешливо и подшучивал над моей «галантностью», но вскоре начал обижаться всерьез. Не желая ссориться, я смирился и вскоре с удивлением наблюдал, как руки, которые до этого восхищали меня только в эротическом плане, латали крышу, устанавливали водопровод, таскали тяжести. Конечно, Кай многое не умел, и часто портачил, но если уж брался за что-то, то подходил очень обстоятельно: учился и старался довести до совершенства, в отличие от меня, многое делавшего тяп-ляп. Сейчас мне становится стыдно за свою слабость: без него я не проделал бы и половины работы.       После этого к безотчетной нежности присоединилось уважение, и мои чувства к Каю стали более осмысленными. На смену романтической ахинее о загадочности и длинных ресницах пришло понимание того, что мне действительно нравится в Кае. Это его цельная натура, не сломленная даже странной философией родителей, которые ничего от него не требовали и ничего от него не ждали. Его упорство и трудолюбие, стремление учиться и познавать что-то новое... Мне нравится вот так трудиться и отдыхать вместе, но самое главное — мне просто хорошо рядом с ним...       Но до отдыха тогда было совсем далеко: только к концу недели в доме стало тепло, хорошо и уютно. Из трех комнат мы облюбовали самую просторную, с большой кроватью и печкой посередине. Кроме нас там поселились гитара, стопка книжек Кая и сумка с вещами. Не такое уж богатство, но вокруг сразу стало более уютно. Скоро в комнате появился большой дубовый стол — его решено было поставить за печкой, где Кай организовал себе подобие кабинета. Он нашел лампу, притащил книги и колченогий табурет и теперь по утрам занимался там чтением и переводами, которыми нагрузила его Люка.       Вскоре он с восторгом откопал на чердаке еще и часы с кукушкой, те самые, ручной работы прадеда. Механизм там давно сломался, и кукушка вылезать из своего домика не хотела, но в качестве украшения они были очень хороши. Гордый собой Кай лично забил для них гвоздь (и два раза — палец), и фамильные ходики заняли свое место на стене.       Радостным событием в нашей жизни стал первый банный день. Это неземное счастье — засыпать чистыми в теплой и сухой кровати! Вообще, все это время мы так упахивались за день, что, едва добравшись до койки, вырубались моментально. Спали без задних ног, как любил говорить мой дед.       Сейчас наша жизнь стала более комфортной и упорядоченной. За продуктами мы ездим в ближайший поселок. После нашего затворнического образа жизни в заброшенной деревеньке, где кроме нас заселен только один дом (наверное, такими же отпускниками), это воспринимается как целое событие.       У нас появилась своя традиция — пить вместе мятный чай по вечерам. В холодные дни мы устраиваемся у печки, в теплые — на веранде. Я болтаю обо всем, что приходит в голову, а Кай спокойно и вдумчиво слушает меня, как заправский психотерапевт. Он редко задает вопросы и только по хорошему настроению рассказывает что-то сам. В один из таких разговоров я узнал, что видения Кая совершенно не взаимосвязаны между собой. Они могут быть реалистичными — тогда он переживает заново какой-то момент из прошлого, или фантастическими, «бредом сумасшедшего», как выразился он сам, когда сюжет видения совсем отличается от привычного мира. По словам Кая, там он теряет себя, и иногда ему сложно вспомнить, зачем и куда нужно возвращаться, «ведь все, что ты видишь и чувствуешь — слишком реально».       Я наконец-то понял, что мне напоминают его галлюцинации — путешествия, трипы, под воздействием психотропных веществ. Не знаю, что у Кая за «наркотики» такие, но, по всей видимости, торкает его во время приступа конкретно: за несколько минут он может прожить целый месяц в какой-то параллельной вселенной. Неужели такое бывает? Но не верить Каю невозможно — слишком убедителен.       От сытой, благоустроенной жизни я запел, как соловей. По вечерам я не расстаюсь с гитарой и Чиж, Арефьева, Летов и Дягилева гармонично вписываются в наш андеграундный рай. Кай тоже расслабился и теперь без конца лезет целоваться; тонкие, ловкие пальцы то и дело проникают мне под майку, заводя с пол-оборота. И все же он, такой ненасытный и страстный на первый взгляд, все равно ощущается каким-то холодным, отстраненным, как будто правда Снежная королева засветила ему в душу осколком льда.       Я отчетливо ощущаю это даже во время нашей близости, которая для него не более чем удовлетворение физической потребности. Все та же доминирующая поза, те же негласные строгие правила, которые задает сам Кай, решая, что можно, что нельзя. И самое неприятное — арктический холод, проглядывающий даже сквозь пелену возбуждения в его глазах. Не верит, не доверяет. От этого наша близость остается для меня неполноценной.       Хотя все это не сильно меня огорчает — мне хорошо с ним, даже и без особой гармонии в постели.       «И мы будем свободны, пока звучит мой Урал Байкер Блюз!»       3.07       У меня дошли наконец-то руки привести в порядок участок и заросший сад: откопав на днях косу в сарае, я выкосил неопрятные заросли сорняков. Получилась, конечно, не идеальная английская лужайка, но все же намного симпатичнее. Кай — типичный городской житель, видевший косу только на картинках, и я с удовольствием приобщил к этому важному делу и его. Вообще я убежден, что каждый русский мужик должен уметь косить. Нас не поймешь, выпив водки, одев шапку-ушанку и потанцевав с медведем, а вот выкосишь поле — может, и познаешь русскую душу. Да и есть в этом занятии что-то очищающее, сакральное — это заметил ещё Константин Левин.       Закончив и осмотревшись вокруг, я словно впервые увидел, как же все тут стало пустынно. Раньше деревня хоть и маленькая была, но жила своей степенной тихой жизнью, а теперь одни заброшки да заросли остались. Гибнет деревня: старые умирают, молодые рвутся в город, с землей возиться никто не хочет. Грустно, но ничего не поделаешь.       Сегодня мы выбрались в лес. Я с удовольствием искал таинственные дорожки и своротки, знакомые ещё с детства, и делился с Каем всеми всплывающими в памяти мелочами. Вот тут бывают грибы, и как-то мы с дедом набрали целую корзину боровиков! Но для грибов ещё, к сожалению, рановато. Тут бывает земляника, а тут черника...       Лес манил, притягивал освещенными солнцем полянками и прохладой, душистым травяным запахом и пением птиц. Кай был в восторге. С синими от черники губами, отмахивающийся от мошек, он без конца удивлялся. «Смотри, какой тут мох!», «Какой огромный паук!», «А это что такое?! Май, иди быстрее сюда!» Я сам с удовольствием полюбовался на рыжее чудо, которое он нашел. «Это лисичка, — сказал я, — срезай и посмотри внимательно рядом, они живут семейками. На еду не наберем, но можно засушить на зиму». Кай срезал лисичку, словно огромную драгоценность, и, как заправская ищейка, стал исследовать каждый миллиметр рядом. Все-таки влияет на человека среда, что ни говори. Это в городе Кай всезнайка, а стоит только выбраться на природу — и он уже словно ребенок, который смотрит на все широко раскрытыми от удивления глазами.       Домой мы вернулись уставшими, но ужасно довольными. А впереди ещё чудесный вечер и у меня на него большие планы.       5.07       Иногда я себя ненавижу. За глупость, за любопытство, за то, что не думая, руководствуюсь принципом «цель оправдывает средства», а потом горько жалею об этом. За то, что люди зачастую интересуют меня только как подопытный материал. Хотя в том, что я делал, была толика здравого смысла, я все же презирал себя за то, что из-за терзавшего меня любопытства я поспешил и неосознанно причинил вред Каю.       Меня давно мучил вопрос: что же произошло с ним там, в городе? Я, конечно, уже догадывался, но хотелось ясности. Да и не мог же он сам вечно прятаться от воспоминаний, ведь это неправильно! Поэтому я намеренно заводил разговоры о детстве, медленно и верно подводя его к запретной «родительской» теме, о которой мы до этого говорили только вскользь.       Позавчера вечером я все же решился и нарушил табу. Притащил альбом с семейными фотографиями, который откопал на чердаке, стал показывать и рассказывать, кто такие, чем живут, и ненавязчиво расспрашивал Кая о его родителях. Но Кай бледнел от моих вопросов и становился все более неразговорчивым. «Ну ладно, — подумал я, — первый блин всегда комом, ещё успею». Но для впечатлительного Кая все было не так просто, как для меня.       Ближе к ночи ему стало плохо. Он ничком лежал на кровати, мучаясь от головных болей. В кромешной темноте и тишине, потому что свет и звук только усиливали мигрень. Я тихонько лежал рядом, боясь пошевелиться, и холодел от волнения. Конечно, меня испугала такая прямая реакция. Обычно люди прячут свои обиды, огорчения, злость, копят их в глубине души, у Кая же все переживания выплывали на поверхность вот так. Я вздрагивал от каждого тихого стона, почти физически ощущая его боль от моего бесчеловечного любопытства, и занимался самобичеванием. Потом Кай вдруг расслабился, обмяк. Если бы я не знал о его видениях, то, наверное, подумал, что он спит. Но Кай не спал; он был где-то далеко от меня, и я крепко обнял его, прижав к себе — пусть хоть физически будет рядом.       Проснулся утром он совсем почерневший и потухший. Засел за свои книжки и совсем не шел на контакт. Отказывался есть и, кажется, совсем не собирался выходить из комнаты. Я не знал, куда себя деть от волнения. Думая, что ему лучше побыть одному, я первый раз поехал за продуктами один. Тянул время, торговался со всеми бабками на базаре, пытаясь отвлечься от грустных мыслей, немного погулял. Вернувшись, я застал Кая совсем разбитым. Замурованный в комнате, похудевший и осунувшийся, он бездумно пялился в одну точку, никак не реагируя на мое присутствие. Не знаю, сколько бы он так продержался, но под конец не выдержал я.       У меня не было четкого плана действий, я просто надеялся, что моя безумная затея сработает. Самое тяжелое было вытащить Кая на улицу, но после моих гневных речей, обещаний, что я сейчас надаю ему тумаков, если он не встанет, он все же меня услышал. Не знаю, действительно ли я был так убедителен, но Кай все же встал и покорно поплелся за мной на улицу. За сараем стоял чурбан для колки дров, рядышком лежал старенький дедов топор. Материал тоже был: сухое дерево, которое нужно было поколоть на дрова, лежало под навесом. Это я, наткнувшись в лесу на заброшенную вырубку, хозяйственно покидал сколько влезло в багажник. И как оказалось, очень кстати. «Ты с ума сошел?» — читалось во взгляде Кая. «Пока не поколешь все, не возвращайся», — как можно убедительнее сказал я и ушел. Казалось, целая вечность прошла до первого тихого и неуверенного удара. Его можно было даже и не услышать — настолько он был беззвучен. Но я услышал, почувствовал, и каждая клеточка моего тела вздохнула с облегчением. Если преодолеть себя и начать, то поможет. Я надеялся, что поможет.       Не знаю, сколько прошло времени. Час? Два? Больше? Прохлада вечера уже подбиралась к моим ногам, спина затекла, а я все сидел на завалинке и слушал, как рассекая пасторальную безмятежность деревенского вечера рваными ударами, Кай осатанело изливает все горе и обиду на жизнь.       В голову пришла вдруг безумная, неуместная мысль: я научил Кая колоть дрова совсем недавно, и он ещё не привык к такой работе. Может быть, стертые в кровь руки — приемлемая цена за душевное спокойствие?       Кай пришел, когда уже совсем стемнело, обессиленный, грязный, весь пропахший потом, и безмолвно сел рядом. Мы долго молчали. Комары кусали ноги, и зубы стучали от холода, но я, словно приговоренный к казни, ждал от него хоть каких-то слов. «Спасибо», — неожиданно сказал Кай, прервав мучительную тишину. Внутри пронеслось какое-то религиозно-трепетное «Слава Богу!», задрожало, заволновалось внутри меня, наконец, отпустило. От пережитого напряжения неприятно заныло в висках. «Пошли мыться, — потрепал я его по плечу, — ты пахнешь, как десять немытых бродяг».       Потом все было как во сне. Полутемная, теплая, пропахшая можжевельником баня и ведро холодной воды, которое я вылил на нас обоих. Вместе с грязью и потом вода смывала и тоску. Я прикасался к покрытой мурашками коже Кая, гладил по мокрым волосам, пытаясь передать одну-единственную мысль: «Что бы ни произошло, жизнь продолжается! Сдаваться нельзя!» И он верил. Своим возбужденным, несмотря на усталость, телом, лихорадочно блестящими глазами, губами, горькими от березовой воды и даже растертыми в кровь руками.       Позже Кай сидел на кровати, голый, прикрытый только легкой простынкой, и поедал принесенные мной бутерброды. Босой, с отросшими, вьющимися от воды волосами, острыми лопатками и непривычно взволнованными, печальными глазами, он был похож на мальчишку. Мне хотелось согреть и приободрить его, но Кай совсем не так понял мою ласку и потянулся жарко, нетерпеливо, всем телом. Ночной мотылек, бессмысленно бьющийся о лампу светильника над кроватью, крошки хлеба, врезающиеся в ладони и неумелая, смешная нежность Кая — наш андеграундный рай, спрятанный ото всех в дремучих лесах, под обветшалой крышей старенького домика. Этой ночью не было холодной отстраненности, которая мучила меня все это время. «Глубже!» — жарко шептал он, прогибая спину и утыкаясь лбом в постель. «Глубже!!!» — дрожало у меня внизу живота. Мне хотелось вобрать в себя все: и эти острые лопатки, и линию позвоночника, которую так приятно было целовать, и сбивчивое дыхание. Тело Кая сплавилось с моим — не разорвать, и все ощущения мы делили на двоих. Он тоже чувствовал это, в первый раз отдаваясь полностью, по-настоящему.       Надолго нас не хватило. Обессиленные от переживаний и от усталости, мы долго лежали в обнимку и не могли даже укрыться одеялом. Кай крепко прижимал меня к себе и я, привыкая к его властным объятиям, думал о том, что поменяться ролями мы можем не только в «обнимашках». Я тоже могу прогибать спину, подставляясь под страстные поцелуи и незнакомые пока ласки, терзать простыни, а Кай… «Спа-а-ать», — устало протянуло тело, и едва оформившиеся фантазии, испугавшись, попрятались кто куда. «Замучаюсь потом собирать их в кучу», — сердито подумал я и окончательно провалился в сон.       Так закончился этот тяжелый для нас двоих день. Кай учился принимать реальность такой, какая она есть, а не витать в своих фантазиях. Я же придумал себе наказание за свое любопытство: на следующий день попросил Кая не рассказывать о том, что он вспомнил. Решил, что это будет мне хорошим уроком на будущее.