Глава третья, в которой начинается сказка
19 августа 2022 г., 13:50
Там, где нас нет, горит невиданный рассвет. Где нас нет — море и рубиновый закат. Где нас нет — лес, как малахитовый браслет. Где нас нет, на Лебединых островах. Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута. Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом. Во сне я вижу дали иноземные. Где милосердие правит, где берега кисельные. Oxxxymiron — Где нас нет
В сырой, неуютной маршрутке по радио вещают об очередном теракте, в наушниках устроившегося рядом парня, похоже, тоже взрываются бомбы и кричат пострадавшие. Не люблю новостные сводки, терпеть не могу heavy metal. И то, и другое лишает меня ощущения легкости бытия, напоминает о том, что Кай называл «несовершенство мира». И какого черта я не поехал на машине? Пытаясь отвлечься, рассматриваю продрогший и мокрый город за окном. Чем южнее, тем больше стирается грань между городом и деревней. Идешь-идешь по центральной улице мегаполиса, вокруг высотки, яркие витрины магазинов, клубы и рестораны, а свернешь во дворы — деревянные дома, коты на заборах и куры кудахчут. Котов и кур я сегодня, конечно, не увидел, но гугл-карта завела меня как раз в такой переулок в историческом центре города. Вот конечная точка моего маршрута — частный дом, огороженный неприступным каменным забором. «Неплохо ты живешь, Кай», — подумал и от этой мысли тут же стало тревожно. Здесь ли он? Что с ним? А главное, может быть, зря я сюда приехал? Мне не по себе на этой улице — все тут серо, уныло, слишком богато. Дом кажется мне старинным замком, заброшенным и мрачным. Только вот я не принц и не рыцарь, и сказка эта совсем не моя. Хочется плюнуть на все и уехать обратно домой, но рука сама по себе тянется к звонку на воротах. «Будь, что будет», — думал я, подбирая изможденного Кая на ростовской трассе, почему же сейчас я должен руководствоваться какими-то другими принципами?* * *
Кожаное кресло слишком большое и неудобное, по ощущениям оно сейчас заглотит меня и переварит в своих бездонных недрах. Напротив сидит мрачный хозяин дома — мужчина лет пятидесяти пяти, крепкого сложения, седоголовый, пристально осматривающий меня из-под кустистых бровей. Я безуспешно пытаюсь найти в его внешности хотя бы что-то напоминающее Кая. — Не похож? — мужчина неожиданно улыбается, сдержанно и безрадостно, но от этой улыбки мне становится легче. Эта холодная сдержанность мне знакома, и я, оказывается, по ней ужасно соскучился, раз рад видеть её даже в чертах этого странного, неприветливого мужчины. Гостиная, в которой мы сидим, вдруг становится более уютной: в камине трещат дрова, отблески огня ложатся на дубовые шкафы с книгами, старинные картины на стенах... Мужчина нетерпеливо теребит перстень на среднем пальце, видимо, я слишком медлю с ответом. — Не очень, — говорю честно, — но сходство есть. Вы его дальний родственник? Я все никак не привыкну к имени «Андрей», а «Кай» кажется тут совсем неуместным, поэтому приходится обращаться к бездушным местоимениям. Мужчина чувствует мою неуверенность и, видимо, как-то по-своему её трактует, так что в его голосе появляется арктический холод. — Я его дядя, можешь обращаться ко мне Алексей Степанович, — он делает акцент на слове “его”. — А вот ты кто такой? Алексей Степанович откидывается на спинку и с ожиданием смотрит на меня. Дурацкое кресло! Для него оно, конечно, удобно, а я вот чувствую себя чертовски неуютно. Слишком глубокое, слишком большое! Общее раздражение усиливает и тон собеседника. Можно подумать, я сделал Каю что-то плохое! Можно подумать, я отпустил его больного и невменяемого бродить по городу! — Я нашел вашего племянника несколько месяцев назад на трассе. Он был физически истощен, в состоянии тяжелейшей депрессии. Андрей не помнил ничего о своем доме, ни о родных, документов у него не было, поэтому пока он полностью не окреп, жил у меня. Мне тоже было бы интересно узнать, почему он оказался там совершенно один, да ещё и в таком состоянии. А зовут меня Май Александрович, можете называть меня так. Гнев вырывается рваными, злыми фразами. Я сам понимаю, что перегибаю палку, но остановиться уже не могу. Алексей Степаныч долго внимательно меня рассматривает: — А ты не лыком шит — усмехается он. — Не обижайся. Но ты представь, что мне пришлось пережить за это время. Я имею право узнать, с кем был Андрей. Он несколько заминается и устало вздыхает, былая надменность куда-то испаряется: — Никто не отпускал Андрюшу, я вообще не думал, что он может куда-то сбежать... Тут такое творилось. Похороны, его приступы обострились, и я абсолютно один. А я ведь уже не молод, да и горе такое... — Алексей Степаныч внимательно смотрит на меня. — Ты же знаешь, что случилось? Я отрицательно качаю головой, а он тут же продолжает: — Ну да, Андрей — молчун, он и про тебя мне ничего рассказывать не стал. Его мать умерла. Рак. За несколько месяцев сгорела как свечка. Алексей Степаныч как-то сразу ссутулился, состарился, в его глазах заблестели слезы. — А Андрей... — он опять вздыхает, — ему же нельзя переживать... Пока Нина лечилась, он ещё как-то держался. А как узнал… — Чем он болен? — этот вопрос волнует меня уже давно. Кажется, вот-вот тайна, занимавшая меня так долго, придававшая и без того таинственному Каю ещё больше мистической загадочности, станет просто диагнозом, какой-нибудь опухолью головного мозга или ещё чем-нибудь таким приземленным, медицинским и перестанет меня волновать. Алексей Степаныч надолго замолкает. — В средневековье все, что отличалось от нормы, просто признавалось сумасшествием или безумием... — наконец задумчиво проговорил он. — Теперь медицина пестрит диагнозами и заумными терминами, но суть от этого не меняется. Какая разница, диссоциативное ли это расстройство личности, шизофрения, маниакальная депрессия или что-то ещё, если это не лечится? Андрея с детства затаскали по психушкам и лечебницами и в России, и в Европе, особенно пока его отец был заинтересован в выздоровлении мальчика, ставили сотню различных диагнозов, а ему становилось только хуже. Все врачи сходились только в одном — он безумен. Потом, когда его оставили в покое, и он стал жить с матерью, разум его несколько прояснился. Его больше не мучали галлюцинации, приступы стали легче и реже. Он смог учиться, даже пойти работать, хотя мы и не рассчитывали, конечно, что он сможет жить нормальной жизнью... А потом заболела Нина... Алексей Степаныч трет переносицу и продолжает: — После известия о её смерти он как с цепи сорвался. Вернулось все: и неконтролируемые вспышки агрессии, и беспамятство, и галлюцинации. Нина умела с этим всем справляться, я же чувствовал себя абсолютно беспомощным... Знал только одно — только не врачи, только не больницы, это точно не поможет! Думал, вот разберусь со всеми похоронными обязанностями и всё налажу, а потом... Он замер, прислушиваясь к доносившимся из коридора шорохам и шагам. С того места, где я сижу, видно лестницу, поднимающуюся на второй этаж дома — кажется, звуки доносятся оттуда. Что там наверху? Кто? — Надо же, — удивляется Алексей Степаныч, — услышал твой голос, наверное. Он уже несколько недель не выходит из своей комнаты. Не слышно, не видно, только скулит по ночам. Сердце срывается куда-то вниз, мне становится жутко. Хозяин, не обращая внимания на мою растерянность, продолжает: — Потом он вдруг исчез. И эти два месяца неизвестности. Это было как страшный сон, я думал, что просто сойду с ума. Морги, больницы, полиция... А он вернулся живой и... — Степан Алексеевич внимательно смотрит на меня. — Не знаю, какие у вас были отношения, Май, и как ты за ним ухаживал, но вернулся он абсолютно спокойным и уравновешенным. Я никогда не думал, что он может быть таким, за это я должен тебя поблагодарить. Я несколько краснею от его намеков, но сейчас есть более важные вещи: — Что с ним? Алексей Степаныч темнеет. Нет, даже чернеет. — Опять, — устало говорит он. — Осень же на дворе. Осенью ему всегда становится хуже. Сначала просто загрустил, надолго уходил из дома, бродил где-то. Я так боялся, что он снова пропадет. Потом отец его приехал, а они с ним всегда не ладят... Пугал его психушкой, а Андрей их боится как огня. Он и сорвался. Приступы у него происходят резко и совершенно непредсказуемо. Сегодня здоров, завтра невменяем. Уже третью неделю ничего не могу поделать: он не узнает никого, не ест толком, как зверёныш забьётся в угол и сидит. Если так дальше будет продолжаться, придётся опять обращаться к врачам. К концу разговора я перестаю узнавать своего собеседника. Властный и грубый поначалу, сейчас он кажется жалким. В его взгляде читается глухое отчаяние и какая-то иррациональная надежда. Неужели он надеется на то, что я могу помочь? Мне становится не по себе. Слишком много сказано, слишком мало пока мной осознано. Этот странный дом, старик, который сам пока не может определиться, друг я ему или враг... Впрочем, все это сейчас неважно. — Он наверху? — спрашиваю, уже поднимаясь с кресла. Алексей Степаныч кивает. — Вторая дверь по коридору. Это его комната. Я не пойду, он в последнее время слишком агрессивно на меня реагирует, не буду его пугать лишний раз. Лестница кажется мне бесконечно долгой, сумрак в конце коридора пугает своей неизвестностью. Вот она, вторая дверь... Решительность оставляет меня, когда я проникаю в темное, душное пространство. Шарю рукой по стене, пытаясь включить свет, и вдруг вижу его... Кай сидит на полу, прислонившись к кровати, и молча смотрит на меня. Заросший, худой, но такой родной — внутри у меня все замирает от жалости и нежности. — Кай, — шепчу я. — Кай, это я. Узнаешь? Подхожу медленно, осторожно. Что-то пугает меня в нем, что-то не дает расслабиться. Я понял, что, лишь тогда, когда подошел достаточно близко и неясные контуры стали четче — его взгляд. Пустой, неосмысленный, безумный. Совсем не человеческий. Я даже не понял, в какой момент это произошло. Растерянный, почти оглушенный всем происходящим, я совсем не представлял чего ожидать. И вдруг… Тихий шорох, игра теней и нечто сбивает меня с ног, рычит, злится, нависает надо мной смертельной опасностью. Кай смотрит зло, с ненавистью, и мне кажется, что он сейчас вцепится мне в глотку. Кричу от охватившего меня ужаса и каким-то чудом вырываюсь. Что-то обжигает щёку и отзывается болью в боку, но я успеваю увернуться и добежать до двери. Уже в коридоре, отдышавшись, я провожу по щеке рукой и вижу на ней кровь. Отросшими ногтями он распорол мне кожу. Я слышу, как за захлопнувшейся дверью Кай истерично смеётся, радуясь чему-то, одному ему известному. Внизу Алексей Степаныч протягивает мне аптечку. — Если хочешь, я могу сварить тебе кофе. Или... ты уже уходишь? Смотрит пронизывающе, видимо, стараясь понять мои мысли и намеренья. И я опять улавливаю в этом взгляде нечто неуловимо знакомое, родное — серо-голубой холод, напускное равнодушие и надменность. И от этого становится ещё больнее. Неужели он правда думает, что я могу вот так вот просто уйти после того, что сейчас увидел? — Да, — устало говорю я, — кофе бы сейчас не помешал. Спасибо. Опять неудобное кресло, несвязные мысли и кружка обжигающей горечи передо мной. Между прочим, любимый напиток Андрея. По крайнее мере был любимым, что любит Андрей сейчас, мне даже страшно представить. Я с тревогой вспоминаю жуткие подробности его видений, которые он описывал мне тогда летом. Ну и что ты собираешь делать, Май? С чего начнешь? С чего начать я, в принципе, представлял. Достав из рюкзака телефон, я набрал смску начальнице о том, что приболел и затемпературил, и на ближайшие два дня беру отгулы. Четверг, пятница и два выходных — это, в принципе, неплохо для начала. А потом... А потом будет видно.* * *
Проснулся я где-то в 5 утра от странных тоскливых звуков и долго не мог понять, где нахожусь. Потом вспомнил: и вчерашний разговор, и долгожданную встречу, и кофе... Который, видимо, оказался не таким уж бодрящим. Я заснул прямо в кресле, а Алексей Степанович заботливо накрыл меня пледом. Он тоже дремал рядом на диване. Что-то опять застонало, заскулило совсем рядом. Это же Кай, понял вдруг я. Не собака, не зверь, это плачет он. У его двери я сел на пол и прислонился к стенке. — Кай, — зашептал я, — Кай, слышишь меня? Зверь за дверью опять заскулил, только жалобные, печальные нотки сменились откровенной враждебностью. — Я не буду заходить, пока ты не захочешь, — успокаиваю его примирительно. — Обещаю. Просто хочу поговорить. Тишина. — Хочешь, я расскажу тебе сказку? Ты ведь любишь сказки перед сном. Помнишь, я тебе уже рассказывал? Кай молчит, но и не воет, и не скулит больше тоскливо. А я откидываю голову к стенке и думаю, чтобы такого рассказать. Не подойдут все мои старые байки, он уже их слышал. Да и случай особый, нужно придумать что-то новое. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Там, глубоко внутри, ворочается, просыпается вдохновение. Постепенно уходит нервозность, расслабляются мышцы... Словно волшебство рождается внутри замысел, вырисовывается сказочный сюжет, и вот уже вертятся на языке плавные певучие строчки. Я ли пою эту песню или песня поет внутри меня? Неважно. — Слушай, — тихо говорю я Каю. — Слушай, эта сказка про нас…
