Глава пятая, повествующая об отчаянии и самой длинной ночи в году
19 августа 2022 г., 13:51
Берега укутались снегами, дни ноября сложились в журавля. Он улетел, исчез за облаками, а утром стали белыми поля. Lumen — Назови мне свое имя
Я наблюдаю, как город готовится к зиме. Замедляется, успокаивается невидимый механизм, ведь конец ноября — затишье. Дни короче, люди, уставшие и сонные после работы, скорее спешат домой, прячутся в теплых квартирах под пледами, набираются сил. Совсем скоро новогодними гирляндами и суетой, распродажами в магазинах и годовыми бухгалтерскими отчетностями, корпоративами, утренниками, тщетными попытками завершить дела, на которые не хватало времени весь год, отчаянными поисками подарков и колбасы на «Оливье» подешевле взорвется, заискрится декабрь. В этом году мне кажется, что он пройдет мимо меня. Не растревожит, не разорвет прочную паутину, в которой я запутался. Твое безумие, Андрей, заразно. Все больше затягивает оно меня в свою топь. Первые несколько дней — бесконечный ад. Привыкнуть, что он такой, смириться, загнать куда-нибудь подальше сомнения — было единственным способом выжить. Никаких «зачем» и «почему», никаких размышлений — я решил полагаться на одну простую формулировку, которую мне твердили ещё с детства, когда я ленился: «Делать нужно не то, что хочется, а то, что надо!» Раньше я всегда слишком много думал, всегда старался подогнать это «надо» под «хочется», чтобы жизнь была приятной и приносила лишь удовольствие. Не от этого ли она стала бесконечно ветреной, неопределенной, бессмысленной? Мысли невесомы, подвижны, куда подует ветерок жизни — туда и летят. И всегда я беспрекословно и послушно плелся за ними. (на хую жила и пела, на хую сидела и росла, то ли дева, то ли королева, ветреница сраная) то душа моя горемычная Железобетонное «надо» всегда меня пугало, по возможности я хитро и искусно его избегал. Кто бы мог подумать, что сейчас оно станет моей единственной отдушиной? Надо. После работы я спешил не домой, а в неприветливый серый переулок и там же проводил чуть ли не все свои выходные. Надо. Терпел укусы, царапины и синяки, забирался в рубашки с длинными рукавами и высоким воротом, чтобы было незаметно. Надо. С Алексеем Степанычем мы радовались первым маленьким достижениям: Андрей хоть иногда не бросался зверем на всякого, кто к нему приближался, хоть иногда разрешал себя мыть. Я привыкал к этому имени мучительно, оно было для меня воплощением всех тех ужасных метаморфоз, которые произошли с ним. Неродное, далекое. Другое дело привычное «Кай». «И я, как Герда, ищу его в бескрайней холодной пустыне», — невесело смеялся я про себя. Но время шло, и я привыкал и к этому имени, и к серому каменному дому, и к слишком вычурной гостиной, и к долгим беседам за чаем с Алексеем Степановичем. Пустое, гулкое «Андрей» постепенно приобретало смысл. Рассказы о нем и его матери. Его комната, когда-то, видимо, чистая и аккуратная, забитая до отказа книжками, тетрадками и блокнотами, с выписанными фразами и словами на разных языках. Фотографии на стенах... — Она была фотографом, — рассказывает Алексей Степаныч, показывая мне фотокарточку. С неё мне улыбается красивая темноволосая женщина. Все в ней напоминает Кая: черты лица, глаза, изящество. Только, в отличие от него, она была полна какой-то открытости, радости, восхищения миром, это было заметно даже по фотографиям. — Известным. Ниночку везде ждали, она принимала заказы по всей Европе. Только последние годы она остепенилась, жила тут со мной и с Андреем. Как я тебе уже рассказывал, это пошло ему на пользу. Я смотрю на неё и, кажется, понимаю, почему Андрею помогли не больницы и психушки, а такая вот простая и незамысловатая жизнь с родными. На мой взгляд, он вовсе не болен. Ему не нужны ни антидепрессанты, ни процедуры, ни врачи, ни сложные диагнозы. Сам воплощающий собой тайну и загадку, чарующий, вдохновляющий, он в то же время словно лишен этого вдохновения. Вдохновения жить. Забывчивость ли создателя, таинственный эксперимент, шутка природы — я не знаю, что послужило причиной такого причудливого изъяна, но уверен, что эту «болезнь» врачам излечить не под силу. Андрей будет и дальше уходить от реальности в свои выдуманные миры, терять человеческое обличие, если рядом не будет того, кто сможет в сложный момент напомнить ему, кто он, где он, и что мир вокруг на самом деле приветлив и прекрасен, и нужно порой лишь немного потерпеть. В принципе, все мы ждем от родных и любимых этой же поддержки. Во всех нас живет это бесконечное, страшное безумие, проявляющееся унынием и апатией, отвращением к жизни, уходом в себя. Однако у Андрея это чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй, и даже его силы воли не хватает, чтобы справиться с ним. Ему как воздух нужен кто-то светлый и радостный рядом. Для него таким вдохновением была мать. И что-то подсказывает мне, что летом его поддержкой и опорой был я. Только вот иногда, наблюдая за ним, я все больше и больше задумываюсь, нужна ли ему эта реальность? Андрей безумен, но бесконечно свободен и счастлив. Его жизнь, такая омерзительная в своей первобытности, кажется, приносит ему утонченное удовольствие, и он, увязший в своих фантазиях, даже не осознает, насколько сейчас жалок. Хитроумен архитектор нашей души, раз его творения так причудливы. Я любуюсь этим безумием, невозможно прекрасным, яростным, бесконечным, и Андрей, почуяв моё восхищение, смеётся, с ненавистью одаривает меня новыми царапинами и укусами. «Вот! — как будто говорит он. — Полюбуйся, как сладко, как хорошо моё сумасшествие!» Иногда мне кажется, что лучше оставить все как есть и уйти, и эти темные, липкие мысли так трудно выгнать из головы. В моменты отчаяния я вспоминаю про «надо» и бездумно, безнадежно следую ему. Оно позволяет мне верить в то, что я могу помочь Андрею. Верить в то, что старик, который сидит сейчас передо мной — не сумасшедший, и его безумная решительность не отправлять племянника в психиатрическую больницу имеет смысл.* * *
— Да что же с тобой творится, Май?! Ася волнуется. Она тревожно рассматривает меня, подмечая круги под глазами, все раны и укусы, как бы искусно я их ни скрывал. Ася слишком долго терпела и боялась показаться назойливой и любопытной, и это восклицание — оно наболевшее, вымученное. Я вижу это по её волнению, по дрожанию ресниц... Ну как тут не ответить? Впрочем, я и сам хочу поговорить. Короткие отчеты Люке, которая задает слишком много вопросов, только сбивают меня с толку, а кому ещё я могу излить душу? Впервые за долгое время я провожаю её до дома. Впервые за долгое время я как-то душевно расслабляюсь, освобождаюсь от тяжелейшего напряжения. — Это очень грустная история, Ася, я даже не знаю, стоит ли тебе её рассказывать... Ася кутается в теплую курточку и смотрит на меня с укором: — Май! — Ладно, ладно, — усмехаюсь я и замолкаю, потому что не знаю, с чего начать. Перебираю в своей голове слова и фразы, но все они звучат не так, как надо. Все они слишком личные, пошлые, неуместные, все они не о том. Я не готов делиться воспоминаниями о жарких поцелуях и прикосновениях, о глубине нашей близости, о нашем лете, да и все это сейчас кажется слишком далеким и нереальным, чтобы об этом говорить... Я хочу рассказать о том, каким он был. Начитанным, проницательным, мудрым. С необыкновенными причудами и барскими замашками. Эстет и грубиян, плут и шутник. Сколько в нем было серьезности и ответственности, решительного желания всему научиться и все понять, сколько поэтичности и чувства прекрасного... Я хочу описать его в малейших подробностях и деталях, как художник, как поэт, как писатель. Говорить и говорить о нём. О том, что было... Было! И кто бы знал, кто бы поверил, как я соскучился по всему этому. Ведь я и сам до конца не осознаю это тоскливое, щемящее чувство, которое мучает меня изнутри. — У меня есть друг, — нахожу я, наконец, единственно верное и правильное слово, — с ним случилось несчастье. Ася слушает меня внимательно и взволнованно ловит каждое сказанное слово. В её глазах я вижу то, чего так сильно не хватало мне все это время. Восхищение, уверенность в том, что я все делаю правильно, поддержка. Все, что мужчина, по сути, ищет в женщине — не красивую фигуру и податливость, а понимание и веру. — Все будет хорошо, Май! Ты справишься! — убежденно говорит она. — Вы все преодолеете. И я верю, я впервые верю, что все действительно будет так.* * *
Андрей сидит на полу, прислонившись к стенке, и даже в кромешной темноте я чувствую его недовольный взгляд. «Сейчас зарычит, как всегда», — проносится в голове. Но сегодня мне не страшно. Я не боюсь ни царапин, ни синяков. Образ Кая, счастливого, здорового и такого родного, не выходит у меня из головы. Он разжигает во мне злость и неприятие, уверенность в своей правоте. Присев рядом с ним на стуле, я слышу знакомое рычание. — Что, недоволен? — зло шепчу я ему. — Ну так кусай меня, если хочешь, бей. Давай-давай, можешь даже убить! Только знай, что своей яростью ты разрушаешь последнее светлое и человеческое, что в тебе есть. Я физически ощущаю, какое дикое напряжение царит в комнате. Ненависть Андрея липкой черной дрянью заполняет пространство, не дает дышать, не дает думать, но меня уже не остановить: — Давай! — уже не шепчу, а говорю я в полный голос. — Чего испугался? Тебе нечего бояться, падать ниже уже некуда. Ты живешь в грязи и ешь с пола, ты забыл все человеческие слова, ты — животное! Самое настоящее животное! Я не сразу понимаю, что улыбаюсь. Впервые за все это время я сказал ему правду. Не сказки, не уверения, что все будет хорошо, не пустые обещания. И странное нездоровое облегчение переполняет меня с головой. — Мы тянем тебя за уши из грязи, а ты упиваешься своим сумасшествием. Так может, зря все эти старания? А, Андрей? Может и не нужна тебе никакая реальность? Проза и поэзия, наши беседы, наше счастье, леса и поля, родные и близкие? Не нужно, говоришь? Меняешь на затхлую комнату и свои чертовы фантазии? И все только потому, что ты слабохарактерный трус?! Я почти срываюсь на крик, но ощутив вдруг опустошенность и отчаяние, замолкаю, закрыв лицо руками. «Он же сейчас меня убьёт», — обреченно понимаю я, и Андрей, издав странный гортанный звук, действительно бросается вперед. Несколько бесконечно долгих секунд нечеловеческого напряжения, и я неожиданно почувствовал тепло его тела. Сидя на коленях, уткнувшись головой мне в ноги, Андрей затих, еле слышно всхлипывая. «Опять смеётся?» — непонимающе подумал я, но вдруг почувствовал что-то мокрое, обжигающее… На мои голые стопы капали горячие слезы: Андрей беззвучно плакал. Мне нечего было сказать, все слова потеряли какой-либо смысл и значение, я просто бездумно гладил его по непослушным волосам, пытаясь утешить. «Сегодня же зимнее солнцестояние, — вспомнилось вдруг отчего-то. — Теперь ночь будет становиться все короче, а день все солнечнее. Осталось потерпеть ещё немного и придет… весна». От этой неуместной шальной мысли потеплело внутри, расцвело надеждой и неоправданной пока уверенностью в том, что как только она придет, все станет проще и яснее. Буду счастлив я, будет счастлив Андрей... Мы будем счастливы! И это «мы» ощущалось в этот момент так четко и ясно, как никогда прежде. Как ростки весной, пробивалось оно сквозь ещё мерзлую почву, разрасталось, становилось крепче и выносливее. Сколько страха и неуверенности было в нем! Сколько бесконечной радости! Но пока за окном была глухая темная ночь, самая длинная в этом году. Завывал ветер, мороз чертил на окнах волшебные узоры. Андрей истерично рыдал, дрожа всем телом. — Тише! — шептал я ему. — Тише. Мы все преодолеем.
