Песнь синего кита

Перемешались города, и я Зову ее несмело. Би-2 — Серебро

      Когда я очнулся, на электронных часах, стоящих на тумбочке возле кровати, было 4:20.       Не спеша потянулся, глубоко вздохнул, приходя в сознание после долгого небытия, привычно пробежался взглядом по трещинкам на сделанном под мрамор потолке. И только тогда — вспомнил: я снова здесь.       Снова мир за окном, неправильный, ассиметричный. Мир, к которому я привык чувствовать непреодолимое отвращение: непродуманный, как дорожный детектив, вульгарный, как женский роман, как бульварные книжонки — пустой. Мир, в котором Бог — тот ещё графоман.       Снова внутри тяжесть воспоминаний, которые не дают мне нормально дышать и жить, отравляют мое сознание: бесконечная череда поражений и неудач, обид и унижений, страданий и смерти.       Снова разочарование. Я бежал от безнадежной реальности, пытался спрятаться, но бесполезно. Вновь и вновь возвращаюсь я на исходную позицию и не знаю, что делать дальше. Словно кто-то тычет меня носом, как котенка в наделанную лужу, заставляет задуматься, где я раз за разом совершаю ошибку.       Только сейчас вместо привычной апатии я чувствую смятение: что-то вынесено мной из бесконечной череды видений и иллюзий. Ценное, важное, хоть еще и не до конца осознанное, оно не дает мне покоя, словно назойливая муха, точит изнутри, напоминая — причина всего в тебе.       Выключив горевший ночник, я долго всматриваюсь в темноту за окном и прислушиваюсь к себе. Холодно, пусто, промерзло. Но где-то глубоко-глубоко внутри, на задворках сознания, теплится, горит фонарным огоньком понимание: я рад, что вернулся.

* * *

      Хмурый Май стоит, устало прислонившись к дверному косяку.       — Андрей… — говорит тихо. — Андрей, ты слышишь меня?       Лучше бы не слышал. Лучше бы и не знал, что бывает так: ты совсем рядом, в моем доме, в моей комнате, ты так близко, что я могу протянуть руку и дотронуться… Пьешь чай в нашей гостиной, рассказываешь дяде о том, как прошел твой день, и смотришь, смотришь, непривычно серьезно и внимательно на меня.       Я прячусь от этого пронзительного взгляда за книгами, за захлопнутой дверью в свою комнату, за молчанием.       Прячусь и сейчас, отвернувшись лицом к стенке и свернувшись на кровати калачиком.       — Скажи честно, ты хочешь, чтобы я ушел?       Нет, не хочу.       Будь моя воля, я бы не отпускал тебя ни на секунду, чтобы не чувствовать больше ужасной уродливой пустоты, мучившей меня осенью. Но стыд и страх сильнее моих желаний.       Мне не нужна твоя жалость. Я не хочу, чтобы ты видел мои слабости. Не хочу, чтобы знал, как отчаянно я жду вечера, как высматриваю из окна твою машину, как с замиранием сердца прислушиваюсь к тихому стуку в дверь. Чтобы потом, услышав тихое «Привет!», закрыться, спрятаться в непробиваемом панцире отстраненности и замолчать. Не смотреть, не ловить взгляды и даже не дышать, а только жадно чувствовать кожей — ты здесь, ты рядом, ты приехал ко мне.       Поэтому я молчу. Так легче и проще, чем множить разочарования и обиды.       Печальный вздох, стук закрывающейся двери, и я опять остаюсь один.

* * *

      — Поехали погуляем? — спрашиваю я дядю.       — Поехали, — соглашается он. Допивает утренний кофе и со вздохом встает с кресла. — Ты куда-то конкретно хочешь?       — В поле.       Дядюшка удивляется, но вида не подает.       — В поле так в поле. Собирайся, Андрюш, через полчаса тогда выезжаем.       Я смотрю, как он уходит, прихрамывая, и впервые думаю о том, то он чертовски сдал за последнее время.       На улице настолько зябко, что я лишь усилием воли заставляю себя вылезти из машины и в растерянности оглядываю ледяную пустыню вокруг себя. Занесенное снегом поле кажется безжизненным и печальным. Холодный ветер пробирается под куртку и шапку, морозит пальцы на ногах. Хорошо, что в машине есть термос с горячим чаем, который нам заботливо собрала Наташа. Хорошо, что у нас внедорожник, и мы в любой момент можем выбраться из снежного плена. Хорошо, что я не один: дядя, откинув спинку кресла, читает газету и, я уверен, время от времени поглядывает на меня.       И все же, несмотря на холод, мне нравится тут. Нравится знать, что под мнимой пустотой теплится жизнь. Уже совсем скоро солнце растопит снег и лед, прогреет промерзлую землю. Прорастут травы, зацветут полевые цветы. Будет весна, будет жизнь!       Мне нравится строгая организация времен года. Упорядоченность природы дает мне повод надеяться, что и я, и моя душа подчиняются тем же простым законам — есть время для тоскливого отчаяния осени, для зимнего тягостного забытья, и есть время весны, пробуждения и света. Для этого просто нужно солнце.       Какое же солнце нужно, чтобы согреть душу?       — Андрей! Давай-ка обратно. Ещё простыть не хватало, — приоткрыв дверь, недовольно ворчит дядя.       Только сейчас понимаю, что, задумавшись, даже не заметил, как окончательно продрог. Спешу забраться на заднее сидение в теплое уютное нутро машины, стягиваю перчатки и, благодарно кивая, принимаю кружку с чаем, который пахнет травами и чем-то сладким, лесным и очень знакомым…       — Наташа добавила туда сушеную чернику, которую недавно принес Май. Он сказал, что ты сам её собирал, — дядя тоже вдыхает аромат и довольно щурится. — Вкусно, правда?       Мы молча пьем чай, задумавшись каждый о своем. А потом я наконец-то спрашиваю то, что наболело и вконец измучило меня:       — Почему он больше не приходит?       И сам удивляюсь испытанному облегчению. Озвученный вопрос уже полторы недели метался внутри, словно дикий зверек в клетке, царапался и кусался, и вот внезапно вырвался на волю, хоть я и не хотел его отпускать.       Дядя хитро рассматривает меня в зеркало заднего вида, и мне становится не по себе от его долгого изучающего взгляда.       — Ты же сам хотел, Андрюш, чтобы он не приходил.       Это определенно не тот ответ, который я хотел получить. Я хмурюсь и отворачиваюсь к окну, коря себя за несдержанность.       — Не веришь? Ну а сам тогда как думаешь, почему?       — Надоело, — отвечаю резко, уже жалея, что вообще поднял эту тему. Ведь раз не приходит — значит, я был прав, и всё его внимание, разговоры и попытки расшевелить меня — не более чем унизительные подачки, которые причиняют мне лишь боль, так что прекратить их молчанием и откровенной недружелюбностью — лучшее, что я мог сделать для нас обоих.       — Андрей, — вздыхает дядя, — ты слишком строг к людям. Я знаю, в этом виноват и я, и Нина, и, наверное, многое в твоих взглядах уже не изменить. Но нельзя судить, основываясь только на своих личных соображениях и ощущениях. Ты не знаешь, о чем думает он. Он не знает, о чем думаешь ты. Май был очень расстроен, когда понял, что ты не хочешь с ним общаться. И всё же он надеется, что ты передумаешь.       Я недоверчиво усмехаюсь.       — Да-да, он, кстати, часто звонит и спрашивает, как ты. А ещё он оставил письмо… — дядя умолкает и выразительно глядит на меня.       — Мне? Ну и где же оно? — первый раз об этом слышу.       — Дома лежит. Мы договорились, что я отдам его тебе, как только ты соскучишься.       — Больно надо, — возмущенно фыркаю я и снова отворачиваюсь к окну. А внутри все уже буквально дрожит от эйфорической легкости, заполняющей меня с головой. Она не дает думать, осознавать происходящее, и только счетчик в голове самопроизвольно отсчитывает: минут сорок до дома, пятнадцать минут на горячий душ, ещё пятнадцать на чай, а потом можно будет…       — Поехали домой, — говорю подчеркнуто равнодушно, пытаясь не выдать охватившего меня нетерпения. — Я замерз.       — Поехали, — соглашается дядя.       Невыносимо медленно допивает свой чай, аккуратно закручивает термос и вдруг усмехается:       — А Маю я все-таки проспорил! Письмо, как он и предполагал, даже двух недель не пролежало. А я-то ставил на месяц… И с чего это ты вдруг стал таким сентиментальным?       Но затуманенный хмелем радостного облегчения рассудок пропускает насмешку мимо ушей. Я молча наблюдаю, как за окном, прорвавшись сквозь нависшие серые тучи, бескрайнюю ледяную пустошь озаряет долгожданное зимнее солнце.

* * *

      Я сбегаю от безнадежно белого потолка и тишины своей комнаты вниз, на кухню. Голову переполняют мысли, душу — сомнения, а там, на кухне, все просто и понятно: вкусно пахнет выпечкой и шкварчит на сковородке масло — Наташа готовит обед.       — О, барчонок! — улыбается она, — Бутерброды с сыром будешь?       Я довольно киваю.       У Наташи черные с проседью волосы, забранные сейчас под поварским колпаком, карие глаза с задоринкой, мелодичный голос и ловкие руки. Я люблю иногда наблюдать за тем, как проворно она готовит еду, убирает комнаты, стирает белье.       Порой мне кажется, что Наташа тоже член нашей маленькой семьи, так много времени она проводит с нами, и лишь её веселые рассказы о детях, бурчание на мужа и то, как она по вечерам спешит домой, напоминает, что есть и другая часть Наташиной жизни, где нет места ни мне, ни дяде.       — Кушай! — передо мной появляется тарелка с бутербродами, — Ишь, как исхудал, бедный, за время болезни…       Я послушно жую и бессмысленно пялюсь в окно, наблюдая беспорядочный полет снежинок. Но блаженная пустота в голове быстро рассеивается. Воспоминания, мысли, чувства, хаотичные и невесомые, словно снежная круговерть, уже навязчиво теснятся там, затягивая меня в свой омут.       Мы с мамой только вернулись из Франции. Чемоданы стояли в прихожей, терпко пахло кофе.       — Все, Лёша! — звонко говорила она дяде. — Никаких больше разъездов! Никаких командировок! Я все решила, так будет лучше и мне, и Андрюше!       Дядя в ответ только смеялся, радостный как ребенок, без конца обнимал маму и весело подмигивал мне.       Я был счастлив тогда. Казалось, что так будет всегда, целую Вечность.       Вечность — приятное слово, в нём чувствуется постоянство и сила. В отличие от изменчивых, перетекающих друг в друга мгновений она невероятно стабильна.        Мне всегда нравилось оценивать все вокруг с точки зрения вечности — так ничто и никто не имеет ровно никакого значения. Для меня вечность проявлялась в безупречной упорядоченности мыслей и чувств, в размеренном существовании, в стройном ритме слов в книгах. А все, что выходило за рамки бесконечности, растворялось, терялось в спасительном забвении.       «Я не помню», — уверенно говорил я, когда мама в очередной раз спрашивала о трудностях в школе.       «Я тебя не помню», — бросал я несостоявшимся друзьям.       «Не помню!» — твердил я себе, заталкивая глубоко внутрь все самое темное, страшное, неприятное.       И я действительно не помнил. Только вот цена за появившуюся легкость бытия оказалась чересчур высока, ведь счастливое беспамятство слишком близко граничило с безумием. Лёгкость была мнимой, беспамятство было обманом, однако меня устраивала жизнь в иллюзиях и снах.       Но в моей чётко продуманной системе был один непредвиденный роковой изъян: я не понимал тогда — есть воспоминания, которые не хочется терять, даже если они крепко переплетены с тем, что причиняет боль.       Я хотел помнить мамин смех, нежность её рук, наши разговоры и песни под гитару, пусть от этих воспоминаний и веяло больницей, страданиями и смертью.       Я хотел помнить Мая, его сильное крепкое тело, заразительный смех и невероятную любовь к жизни, несмотря на то, что наше лето закончилось для меня беспросветным отчаянием и унизительной тоской осени.       Я хотел помнить все, любую мелочь и незначительную деталь, ведь эти воспоминания были мне дороги.       Постепенно я осознал, в чем заключается истинная ценность памяти. Она дана нам вовсе не для того, чтобы «носить» за собой чемодан привычек и убеждений. Ведь ты — это не количество ложек сахара в кофе, не любимый цвет или день недели и даже не твои политические взгляды и мировоззрение. Все это изменчиво, непостоянно, хрупко и на самом деле не отражает твоей сути.       Ты — это пройденный тобою путь, все, что ты совершил, пережил, прочувствовал, пронес сквозь время и пространство из прошлого в точку под названием «здесь и сейчас». И само ощущение жизни есть ни что иное как память о свершенном и пережитом.       А если боялся чувствовать и ощущать… Значит, и не жил вовсе?       От этой мысли становилось горько и страшно.       Меня отравляло сожаление — бессмысленное и беспощадное оружие времени, приносящее одни мучения. Я винил себя в том, что только делал вид, что живу и чувствую, вместо того чтобы дышать полной грудью, наслаждаться живым настоящим мгновением, пока оно не превратилось в стылую вечность. Любить всей душой, а не трусливо прятаться за ледяным безразличием…       Словно я и не жил вовсе, а наблюдал за жизнью сквозь толстое стекло.       Вернуться бы и разбить его ко всем чертям!       Бам!       Я вздрагиваю от внезапного шума. Наташа уже суетится вокруг случайно разбитого стакана, расстроенно охает, но потом все-таки улыбается:       — На счастье!       Попросив меня не вставать со стула без тапок, она уходит за веником… А я отстраненно разглядываю брызги осколков, подсвеченных заходящим зимним солнцем.       Раз, и все.       Не склеишь, не соберешь, не вернешься назад.       Понимаю внезапно: а ведь я не живу и сейчас. И каждое потраченное мною впустую мгновение обернется после очередным мучительным сожалением. Так ли я хочу существовать? Чего я вообще хочу?       Осколки золотятся на солнце, напоминая о том, что ничто в жизни не вечно, но это больше не пугает меня.       Все вокруг сплетено из контрастов и противоположностей: где счастье, там и горести, где любовь, там и разочарование, где жизнь, там и смерть. Впервые мир за окном, тревожащий меня своим многообразием и непостоянством, не вызывает прежнего неприятия и отвращения.       Я готов признать, что хаос вокруг меня — тоже упорядоченная система, состоящая из сложных переплетений множества противоречий. В этом его несовершенство, в этом же — идеальная вечная гармония.       Я хочу попытаться больше не прятать голову в песке своих переживаний, а осмотреться и научиться, наконец, жить.       Сиюминутное прозрение? Вряд ли. Скорее результат долгой и кропотливой душевной работы, проделанной мною за последние полгода, череды маленьких неосознанных метаморфоз души, ведущих к тому главному превращению, которое я ощущаю сейчас и которому уже не могу и не хочу противиться.       — Сейчас-сейчас! Погоди ещё минутку!       Вернувшись с веником, Наташа активно сметает осколки в кучку и встревоженно поглядывает на меня. Видимо, застывшее на моем лице выражение умиротворения кажется ей подозрительным.       Дымка раздумий рассеивается, и я возвращаюсь к насущному: к бутербродам. Свежая булка, ломтик сыра, помидор и петрушка — объеденье! И к волнующей мысли, что там, наверху, на столе в моей комнате лежит письмо, где размашистым почерком написано несколько строчек:       

«Привет! От меня так просто не отделаешься! Не хочешь говорить, давай переписываться. Как тебе идея? Жду ответа. Май»

      А сбоку нарисована смешная рожица.       Сейчас Наташа уберет осколки, я доем бутерброды, помою за собой тарелку, загляну к дяде, чтобы посмотреть, чем он занят, поднимусь по лестнице наверх и… наконец-то отвечу:       

«Привет! Идея нравится. Я буду ждать твоего письма».